Сирень в середине осени

— У доктора де Сада сейчас операция, подойдите попозже. Ной не может объяснить, что в этом ответе бесит его больше: что он пришел не вовремя или недовольный взгляд, которым его окинули. Наверное, всё-таки все сразу, потому что у женщины за стойкой регистрации еще и ужасно скрипучий голос, что раздражает еще сильнее, чем все предыдущее вместе взятое. — А когда он приблизительно освободится? — Ной только надеется, что это будет в ближайшие полчаса. — Молодой человек, — женщина смотрит на него с безразличием, которое граничит с многовековым раздражением, — а вы, собственно, по какому вопросу? — Обед принести, — Ной приподнимает пакет с едой, чтобы регистраторше было видно, и неловко улыбается, — меня попросили. — А вы ему кто будете? Ною кажется, что ей просто нечего делать. За ним очереди нет, перед ним никого не было, а звонок с уточнением, сколько по плану должна длиться операция, явно не нуждается в выяснении, кто именно спрашивает. Ной готовится к ужасно неловкому разговору. — Я его сын, — он ловит на себе оценивающий взгляд и ёжится. Этого он не любит больше всего. Когда его отец говорит, что у него есть сын, все обычно представляют белокурого ангела, высокого и красивого, который весь в отца, с этой приятной улыбкой и ровной спиной. Но явно не Ноя, которому действительно достались рост и красота, которой сам он не видит, но мама утверждает, что один в один. Во всем остальном Ной пошел больше в мать, и с определением его как её сына проблем нет. И действительно, женщина окидывает Ноя внимательным взглядом еще раз, словно пытаясь разглядеть в нем хоть что-то от отца, хоть одну черту в лице, может цвет глаз или чуть заметную родинку под глазом. Ной напряженно ждет вердикта, уже готовый в случае чего показывать паспорт, где записан как «Ной де Сад». Пару раз приходилось делать и так, иначе вообще не верили. Вместо ожидаемого вопроса, женщина молча — если не считать недовольного вздоха и закатывания глаз — достает из ящика стола график де Сада и ищет нужный день. Как удивительно, думает Ной, даже звонить никому не надо. И стоило его мучать расспросами, если можно было просто посмотреть? Она поднимает взгляд от расписания и произносит: — Приблизительно час. Через час можете опять приходить, или, если хотите, оставьте тут всё, а я передам. — Спасибо, — Ной улыбается максимально дружелюбно, — но я все же хочу сам отдать. Ной садится на стулья у стены, сложив пакет с едой на соседний. Женщина, сидящая рядом, бросила на него быстрый недовольный взгляд и вернулась к чтению книги. Если ей что-то не нравится, то пусть словами скажет, Ной не намерен играть в игры и догадываться, что конкретно ей не понравилось — пакет рядом с ней или что Ной сел. Ной утыкается лицом в ладони, сгорбившись. Вот знал же, что так обязательно будет, но решил, что всех умнее, и прийти в обеденный перерыв будет хорошей идей. У всех людей обед, так и у его отца должен быть, конечно. Нет, будь он госслужащим или каким-нибудь юристом там, или флористом, то вполне. Но Ноев отец — хирург, еще и кардиохирург. Ной, вообще-то, мог просто пройти мимо, зайти в нужный кабинет и там ждать, но ведь дернуло уточнить, сколько примерно он будет ждать, потому что на его звонки отец не отвечал, а мать просила строго проконтролировать, чтобы пирог достался в нужные руки, а не абы кому. Приспичило же ей спечь его именно сегодня, чтобы свое свободное время после школы Ной провел в больнице, слушая сплетни, разговоры про слабое сердце и какие у этого красивого доктора руки золотые. Именно об этом беседует пожилая пара через пару стульев, а у Ноя всего один вопрос — какого черта все здесь забыли. Не то чтобы его это действительно интересует, скорее раздражает, потому что он чувствует себя некомфортно среди такого количества незнакомых людей, которые еще и столь откровенно пялятся. Он отлично знает, что его внешность необычна — темная кожа и выбеленные волосы намекают — но высветление было просто подростковым бунтом, который вошел в привычку, а вот к взглядам привыкнуть так и не удалось. Ной напряженно думает, потому что, в сущности, ему ничего больше не остается. Можно пойти к Рутвену, Ной не знает точно, где его кабинет, но уж как-нибудь найдет. Если скинуть это дурацкое поручение на него, то уже часа через два Ной будет дома и сможет взять максимум из оставшегося дня. Хоть каникулы и скоро, но отдыхать хочется уже сейчас. Да и мама не особо будет против, все же Рутвен друг семьи, она наверное, еще и посетует, что надо было больше давать, на угощение. Это определенно лучшее решение, которое может выдать Ноев мозг на данный момент. Потому что вторая альтернатива — сидеть тут и ждать конца операции. И она долгая, нудная, с этими регулярными поглядываниями со стойки регистратуры. Ной не любит все эти мрачные коридоры, атмосферу какой-то обреченности, будь больница хоть тысячу раз новая и светлая. Ной абсолютно без понятия, где кабинет Рутвена, но уверен, что найдет. Что он, по больницам не шастал? Да он в них буквально вырос. Ной шляется по коридорам, заглядывая в небольшие окошки палатных дверей, просто от скуки. Делать все равно особо нечего. Он останавливается у одной и внимательно всматривается. Светлая и просторная палата, но в полном бардаке, везде накиданы книги, но она кажется уютной. Лучше, чем все предыдущие. Ной вздрагивает, когда слышит за спиной голос. — Что ты тут делаешь? Ной оборачивается на голос, и там стоит парень, примерно его возраста. Высокий и худой, выше Ноя, он выглядит нелепо в своей радостной пижаме, явно выбранной мамой. Ной может рассмотреть, что его черные волосы собраны в небольшой хвостик, и это придет парню схожесть с… Ной не может подобрать слов, но явно с кем-то схожесть есть. Она всегда есть, так еще мама говорила, когда описывала своих персонажей за ужином. — Я повторяю, что ты тут делаешь, — голос парня на удивление спокойный и приятный. — Просто проходил мимо. — Ну вот и проходи мимо и дальше, а не заглядывай в чужие палаты, как стремный маньяк. Парень грубо отпихивает Ноя, чуть приоткрывает дверь и проскальзывает в палату, хлопнув дверью прямо перед носом. Ной даже ответить ничего толком не успел, возмущенного и колкого. Ну да и ладно, не обеднеет. Ной определённо чувствует дежавю, когда видит Рутвена, выходящего из уже знакомой палаты. Ной последние двадцать минут бегал по коридорам и искал его, старательно избегая именно этого места, и вот он, посмотрите, прямо там, где хотелось найти меньше всего. Рутвен стоит на пороге, одной рукой активно жестикулируя, а вторую держа в кармане халата. Ною очень не хочется вмешиваться в разговор с тем неприятным человеком, но нужно. — Рутвен, — Ной никак не может отделаться от привычки называть его просто по имени, — вас там папа зовёт, говорит, что-то важное. Рутвен отвлекается от разговора и переводит взгляд на Ноя. Это же делает его собеседник, и на лице парня явно читается, как он не рад ни прерванному разговору, ни прервавшему. — А он не уточнил, что именно? — Ной уверен, что Рутвену не то чтобы нужно это знать, но он всегда переспрашивает. — Нет. Просто просил позвать вас, — Ной не может сдержать смешок, когда присматривается к мужчине внимательнее. — У вас там в волосах. Рутвен рассеянно касается головы, как раз там, не у него нелепые детские заколки с котиками. Хорошо, что хоть не розовые, а то вышло бы совсем как в штампах ситкомов. — Это все племянник, — он устало вздыхает и стягивает с волос заколки, — я и забыл, что Лука их туда заколол. Рутвен кивает Ною, потом парню в дверях, прощаясь, и быстрым шагом уходит, засунув руки в карманы. Ной смотрит ему в след, потому что повисло слишком неловкое молчание. Ему стоит заговорить или как? — Можешь не пытаться родить хоть одну нормальную мысль, а то выглядишь как хмурая картошка, — парень в дверях фыркает и собирается закрыть дверь, но Ной его останавливает, вовремя схватив за ручку. Его часто оскорбляют первой же фразой в диалоге, но картошкой назвали впервые. — Как тебя зовут, — Ной не спрашивает, а требует, потому что ему важно знать. — Ванитас, — парень тянет дверь на себя, но Ной сильнее. — Какое тебе вообще дело до моего имени. — Ты мне не нравишься, — Ванитас такого ответа явно не ожидал, потому даже дергать ручку перестал и только вопросительно смотрит. Ной продолжает: — Потому я хочу узнать тебя лучше и понять, ты мне не нравишься потому что действительно неприятный человек, или потому что я неправильного о тебе мнения из-за первой встречи. Ванитас смотрит на него как на дурака. — Ты странный… Как тебя? — Ной. — Ной. Ты странный. Как и твоё имя. — Твоё не лучше, — Ной очень старается не хамить в ответ, но выходит слабо. Этот Ванитас его специально провоцирует или что. Ной видит, как устало опускаются плечи Ванитаса на выдохе. Он делает шаг за порог и прикрывает за собой дверь. Все в той же нелепой пижаме в уточек, и Ною просто невозможно воспринимать его всерьез, даже с таким грозным взглядом. Ванитас похож скорее на милого щенка, который злится, потому что у него отобрали любимую игрушку. Ной всеми силами сохраняет серьезное выражение лица. — Пойдем во двор, — Ванитас тут же разворачивается и жестом зовет за собой. Ной только думает, что в шлепках тому будет холодновато. Они выходят из больницы почти сразу, только спустившись по лестнице и пройдя пару коридоров. Во внутреннем дворе тихо, почти нет людей, Ной даже удивлен, что не слышно шума машин, хотя дорога совсем рядом. Узкие дорожки усыпаны желтой опавшей листвой, как и лавочки. Ванитас подходит к одной из них, под ярким желто-красным кленом, смахивает листья и садится. Ной усаживается рядом. Молчать неловко. Они не сказали ни слова с той сцены у палаты. — Так ты тут на операцию лежишь? — Ной начинает первым, потому что нужно сказать уже хоть что-то. — Какой ты умник, — в голосе Ванитаса сарказм и Ною очень хочется закатить глаза, — протезирование клапана, если тебе вдруг интересно. — И не страшно? Я вот жутко боюсь операций. — Не очень, — Ванитас пожимает плечами, — операция не самая сложная, их часто делают, и у всех все в итоге нормально. Говорят, мой хирург очень хороший, так что не думаю, что что-то пойдет не так. Это, конечно, не аппендицит вырезать, но тоже ничего особо сложного. — Вот как, — Ной тянет в ответ, пытаясь поймать взгляд Ванитаса. Тот упорно смотрит вбок. — А мой папа как раз хирург, я его навестить прихожу. Франсуа де Сад, может знаешь. Ванитас резко поднимает на него глаза. — Он меня и оперирует, — Ной чувствует на себе этот оценивающий взгляд, от которого мурашки по коже, — Видел его мельком, и ты не сильно-то похож на его сына, знаешь ли. — А ты ждал красивого высокого блондина, с чарующей улыбкой, приятным голосом и шармом джентльмена девятнадцатого века? — у Ноя нет сил даже злиться, настолько он устал от подобного, остался только сарказм. — Я никого не ждал, — Ванитас вздергивает подбородок, — просто ты не похож на его сына, вот и все. — Это потому что моя мама мулатка, а дедушка с бабушкой бежали из ЮАР, там одно время было запрещено взаимодействовать белым и черным, и прямо во Францию, — Ной всем рассказывает эту историю, так меньше вопросов. — Я не просил тебя всю свою родословную пересказывать, — Ванитас кривится и Ноя так и тянет сказать «это ты теперь как хмурая картошка». Они опять замолкают. Ванитас ежится от каждого дуновения ветра и натягивает рукава своей пижамы, чтобы спрятать покрасневшие ладони. Он поджимает пальцы на ногах от холода. Ною хочется отдать ему свою кожаную куртку, чтобы тот согрелся, потому что ему самому холодно от одного взгляда на Ванитаса. Но он уверен, что тот не примет, и гордо хмыкнет, отвернувшись, знает он таких. Ной уверен, что Ванитас из тех гордецов, которые умирать будут, а помощь не примут. Они оба замолкают, сидят в тишине, каждый думая о своем. Ванитас смотрит на мокрый асфальт, усыпанный листьями. Ной смотрит на его голую бледную шею и не может понять, чего ему хочется больше: дать Ванитасу шарф или согреть руками. Второе было бы интимнее, но как-то очень уж быстро. Они видят друг друга второй раз — Ной тут привирает, потому что выспросил у отца все, что он может рассказать о Ванитасе, тогда еще и имени не зная, — а знакомы стали вот буквально только сейчас. Сиди они чуть ближе и будь Ванитас на вид более контактным, Ной бы может и приобнял его, чтобы согреть. Обычно у него нет проблем с подобным, люди довольно охотно обнимаются, но этот явно не из этих. Но с Ванитасом поразительно спокойно и легко. Взаимные шпильки не вызывают раздражение, наоборот, такое чувство, что это лучший способ общения. — А кем твоя мать работает? — Ванитас говорит внезапно, уже не смотря под ноги, а подняв взгляд на Ноя. — Писательница, — ну началось. — И что пишет? Я бы почитал. — Тебе точно не понравится, я уверен, — Ной сглатывает. Только не проси принести книги, пожалуйста. — Но я хочу. Теперь хочу, особенно если мне это точно не понравится. Я не могу сейчас скачать или купить, так что… — Так что я принесу тебе, — Ной перебивает быстрее, чем Ванитас успевает закончить. Ванитас согласно кивает. В кармане вибрирует телефон, и Ной думает, что это впервые чертовски вовремя. Наверняка отец потерял его и сейчас ищет, а это удобный предлог закончить неудобный разговор. Прежде чем развернуться и уйти, Ной все же перебарывает самого себя и накидывает на плечи Ванитаса свой шарф. Тот ничего не говорит, но в его взгляде столько вопросов, и Ной уверен, что не сможет ответить ни на один из них, потому что сам ничего не понимает. Он только неуверенно говорит что-то о том, что и сам замерзает, глядя на Ванитаса, пускай греется, а тот кутается в шарф. И, кажется, улыбается одними уголками губ. Ной уверяет себя, что ему показалось. Когда Ной возвращается домой, уже поздний вечер. Темнеть начинает рано, солнца уже не видно, только синяя темнота кругом. Дома приветливо светло и тепло. Мать уже на кухне расставляет тарелки, отец тоже дома, ждет ужин или выбирает для него вино. Ной быстро здоровается с ними из прихожей, и тут же идет в кабинет матери — там у нее шкаф со всеми напечатанными книгами и можно выбрать нужную. Ной в задумчивости останавливается перед полками. Проблема в одном — его мать пишет гомоэротичные романы, и нет бы только про любовь, нет, там все составляющие и Ной удивлен, как с таким набором извращений в ее книгах она живет обычной жизнью. Ной перебирает пальцами корешки книг и все не то. Может тот роман про священников? Это её хит, с него все и пошло, можно сказать, что классика. Хотя, тема довольно специфичная, не всем нравится. Тогда как насчет этой истории про море, Новый свет и долгие отношения? Ною она нравится больше других, его любимая, но… Это довольно увесистый том, так просто его не прочитать как расслабляющий романчик вечером. Ной сразу отметает историю про буквальное схождение с ума из-за влюбленности в куклу — у Ванитаса и так проблем сейчас много, нечего сильнее волноваться. Взять научную фантастику про потопленный город? Постапокалипсис про вампиров и людей? Нет, еще более специфические жанры. Лучше уж про священников. — Ной, иди есть! — мать зовет из кухни и Ной спускается. Родители уже за столом, еда разложена по тарелкам, а вино разлито на два бокала. Ной замечает, что отец выглядит более уставшим, чем всегда. Есть у Франсуа привычка легко улыбаться, даже если чертовски устал. — Слышал, ты подружился с одним парнем. Ванитас, вроде, — Франсуа всегда как бы спрашивает от том, о чем и так знает. — Про него ты вроде недавно расспрашивал. — Рутвен рассказал? — Ной фыркает. Кто ж еще. — С ним довольно просто, с парнем этим. — Я смогу сделать из этого роман? — Ванесса оживляется всего на секунду, — хотя вряд ли. Но совсем нет идей, а издательство уже просит. — Ничего, милая, из моей дружбы с Рутвеном ты сделала прекрасную повесть. Особенно романтичным был момент, где я выбил ему глаз, — Франсуа чуть посмеивается в конце, и берет жену за руку. Он легко поглаживает большим пальцем её ладонь, — уверен, ты что-нибудь придумаешь. — Вот ты смеешься, а лавхейт лучше продается, — Ванесса улыбается, — особенно когда прототипом главного героя является такой красивый мужчина, которого я отхватила себе в мужья. — Буквально вырвала меня из лап злобной бывшей, а мне ничего не оставалось, кроме как влюбиться в ту особу с сияющими глазами. Ной не знает, куда себя девать от этого флирта. Он рад, что у родителей все хорошо, но это влюбленное воркование вызывает неловкость и смущение, особенно, когда начинается при других. Ной старается доесть как можно скорее, чтобы не умереть от неловкости прямо за столом. Не хочется маму расстраивать. У Ноя сильно бьется сердце, словно сейчас выскочит из груди. Он стоит на пороге больницы сразу по нескольким причинам: он пришел за своим шарфом, принес книгу и за каким-то хреном припер пиццу. Сейчас, обдумывая свой выбор между банальными чипсами с колой, и пиццей, Ной понимает, что просто хотел произвести впечатление. И, главное, на кого? На этого хмурого, саркастичного и пассивно агрессивного Ванитаса, которого вот хлебом не корми, а дай съязвить. А еще Ной пропускает школу ради этого. Ной волнуется, потому что все это нужно пронести через ту странную женщину на регистрации. Сейчас не часы посещения, а она прекрасно знает его в лицо. Её буквально недавно наняли, перед тем как Ной впервые встретил Ванитаса, потому она его не знала. Но Ноя сложно не запомнить. Ной старательно игнорирует её взгляд в спину, когда уверенным шагом направляется в больничное крыло. Там только пройтись по лестнице до третьего этажа и завернуть за угол. Ванитас открывает дверь почти сразу и пропускает в палату. Первым в глаза бросается беспорядок — сборники с тестами по истории, справочные материалы и учебники, всё они, на полу, на кровати и еще неизвестно где. — Ты что, даже сейчас занимаешься? — Ной отодвигает несколько справочников с кровати, чтобы сесть самому и поставить пиццу, — Я бы забил и отдыхал. — Предлагаешь забить и не поступить? — Ванитас садится рядом с Ноем, убрав свои конспекты на тумбу у кровати, — может у парней вроде тебя и есть уверенность, что все им по плечу, они всего добьются, и если не поступят с первого раза, то смогут в другой, а добрый папа все оплатит. У меня такого нет и мне нужно выучить все идеально, чтобы пройти на стипендию. Ной пропускает это мимо ушей. Он уже понял, что Ванитасу только дай кого оскорбить, а повод найдется. Ной открывает пиццу, и достает напитки к ней. Притащить это сюда стоило ему карманных и очень многих нервных клеток. — Надеюсь, ты любишь пепперони, иначе мне больше достанется, — Ной разделяет пиццу на две части, и берет себе кусок, — так кем ты стать хочешь? — Историком, — Ванитас откусывает и жмурится от удовольствия. Он все больше напоминает Ною кота, хочется погладить по голове. И принести еще хоть сотню пицц, чтобы он повторил это выражение лица. — А я вот на хирурга, — Ной готов поклясться, что Ванитас поперхнулся, — и это не смешно. Буду кардиохирургом, операции и все такое. — Ну-ка, — Ванитас хитро улыбается, — сможет будущий великий хирург назвать мне как будет ключица на латыни. — Ха-ха, умник. Сlavicula. — А лопатка? — Лучше ничего придумать не мог? — Ною хочется быть хоть каплю раздраженным, но выходит слабо. — Вы все такие оригинальные, умереть можно. Каждый раз как говорю, что стану хирургом, спрашиваете названия костей на латыни. Не знаю я, как будет «лопатка», я вообще только ключицу и знаю. Ной бы и разозлился на Ванитаса за эти вопросы, за этот растерянный взгляд — почему-то и за него, — но в голову внезапно пришел сюжет из недавнего рейтингового сборника рассказов матери, а там как раз два студента учили названия костей на примере друг друга. И подводка была похожая. Видит бог, если сейчас Ванитас расстегнет первые пуговицы пижамы и предложит выучить все на примере… — Но ты хоть что-то помнишь, — Ванитас пуговиц не расстегивает, а вздыхает, — я ничего не могу запомнить, почти тут же забываю. Толку учить, если оно в голове не задерживается? Сколько бы ни учил — пустота. Как вообще поступить, если даже пару дат запомнить тяжело. Ной кидает быстрый взгляд на сборники на полу: потрепанные, с исписанными страницами, с кучей выделений текста и дополнениями. В сравнении с ним, Ной вообще не учится, днями ничего не делая и только шляясь по больницам. — Ты слишком строг к себе. — Думаешь? — голос Ванитас звучит неожиданно тихо, надломано. — Я уверен в этом. — Я прочитал тот роман. Ванитас сидит на скамейке, кутаясь в Ноев широкий вязаный шарф. Так не вовремя Ной думает, что его мать бы обязательно ввернула что-нибудь про солнечные лучи в иссиня-черных волосах. Про осенний день, ясный, звенящий, прозрачный как стеклышко. И про трепет в груди, когда Ванитас чуть улыбается, приветствуя. — И как тебе? — Там всё такое… — Ванитас неловко отводит взгляд и хмурится, — просто как-то, я не знаю, как сказать, но… Ной держится, чтобы не издать самый усталый и обреченный вздох, на который только способен человек. Буквально у каждого такая реакция после прочтения. Вот знал же, что не надо было давать. И реакция, главное, на одну конкретную сцену, потому Ной не очень любит, когда люди начинают читать книги его матери. Это неловко. — Сцена на алтаре, да? Ванитас утвердительно кивает: — Именно она. Это было неожиданно. Нет, не в смысле, что прямо не ждал, там же все к этому шло, но… неожиданно. Ной издает неловкий смешок. — Ну теперь ты знаешь, о чем она пишет, и как пишет. Ною хочется провалиться сквозь землю, убежать и сменить имя. Он никогда не звался Ноем де Сад, не он сын Ванессы де Сад, которая пишет эротические романы, и не он дал почитать такой роман своему новоиспеченному другу. — А сам-то ты, — Ванитас хмурится, подбирая слова, — за какую команду играешь? Ной смотрит на него как на дурака, и видно настолько выразительно, что Ванитас тушуется под этим взглядом. Он смотрит вбок, вниз, и куда угодно, кроме лица Ноя, когда неловко выдавливает из себя: — Ты по какую сторону забора? Ты в шкафу? — Я не знаю, — Ною хочется спрятать лицо в ладонях. Это тупая и неловкая ситуация одновременно. — Я встречался и с теми и с теми, и пока не определился. Ванитас кивает ему, мол, понимает, это так сложно, выбор всей жизни и всякое такое. — А сам-то ты с кем? Ты красивый, наверное от желающих отбоя нет, — Ной уверен в правильности своих слов, потому что Ванитас красивый. И он явно куда-то ведёт. — Не то чтобы нет, — Ванитас потирает шею, все ещё избегая прямого взгляда в глаза, — просто мне особо не признаются. Так что встречался я, ну, раза два. Три, если считать второй класс. — Наверное просто боятся получить отказ. У тебя довольно надменный вид. Ванитас поджимает губы. — Вот как. Ной понимает, что сказал глупость, и нужно срочно исправляться, но у него нет ни одной нормальной идеи, кроме как ляпнуть «но мне нравится» или что-нибудь такое, а это положения явно не исправит. — Ты похож на мальчика-звезду, — Ной только надеется, что выведет разговор в более мирное русло. — Я такой же пустой, себялюбивый гордец, который ненавидит каждого, кто некрасив или не восхищается им? — Ванитас усмехается горько, чуть щуря глаза. — Нет, — Ной всеми силами пытается извлечь из сюжета сказки нужное ему, — ты можешь быть надменным, да, — он ловит вопросительный взгляд Ванитаса и продолжает: — но ты готов помочь, если нужно, отдать последнее, что есть и будешь открытым с важными для тебя людьми. — Очень откровенная лесть, — Ванитас выглядит недовольным, и не знай его Ной, он бы так и решил. Но чуть розоватый румянец на бледных щеках говорит обратное, и Ною тяжело сдержать улыбку. Ной сидит на кровати Ванитаса, подложив под спину подушку. Он уже много (нет) раз прогуливал тут уроки, и этот день не стал исключением. Хоть сейчас и самое напряжённое время, для Ноя все просто — его оценки идеальны и не о чем беспокоиться. Так почему бы не добавить себе пару лишних дней каникул, только и всего. Ванитас же сидит рядом — они соприкасаются коленями — уткнувшись в сборник тестов и в сборник со справочными материалами по истории. Он регулярно внимательно всматривается то в один, то во второй, хмурясь и сопя. Ною бы надоело странице на третьей, а этот нет, действительно учит старательно и каждый день. Они молчат уже который час, и это не особо напрягает. Более внезапной звучит реплика Ванитаса в тишине: — Я, кстати, ещё у твоей матери почитал рассказов. У неё недавно сборник довольно милый вышел, там не дальше поцелуев. Звон колоколов, или как-то так назван. Подруга принесла, — Ванитас не отвлекается от сборника тестов, хмуро вчитываясь в строчки заданий, хотя сам думает совершенно о другом. Ною хочется сказать себе, что он самый большой идиот в мире. Как он вообще мог забыть про этот сборник, и принести на ознакомление сразу высокорейтинговый роман. Вот почему о нем обычно не самого лучшего мнения, точно поэтому, абсолютно. — Ну и как оно? — Неплохо, — Ванитас пожимает плечами. — Мне больше других там понравился рассказ про Кевина и Руфуса. А когда Кевин вдел в петлицу камзола Руфуса белый клевер… Это было даже трогательно. — И в чем суть? — Ной чувствует себя тупой булкой. Что такого в этом клевере. — Язык цветов, — Ванитас смотрит на него как на дурака. — Белый клевер можно трактовать как клятву или символ верности. Кевин буквально поклялся быть верным Руфусу. — Я не знаю языка цветов, — Ною неуютно и хочется скорее соскочить с темы. — Я тоже не особо знаю, но просто нравится, что можно добавить больше смысла в простые действия. Этот как у одного из моих любимых романов в новом издании были иллюстрации от авторки, и там главные герои изображены с царицей ночи, — Ванитас бросает на Ноя быстрый взгляд, — цветок такой. И у него два значения: негласная ярость и хрупкая любовь. Среди фанатов вой поднялся, там и так были крайне неоднозначные отношения между персонажами, а теперь… — Я все же не понимаю. Как не понимаю и истории. Тебе самому учить не надоело? — Ной переводит тему настолько ловко, насколько вообще может. — Надоело, — Ванитас отворачивается, опять погружаясь в тесты, — но поступать уже в следующем году, так что нужно постараться. — Так и вижу тебя аспирантом тире молодым преподавателем. От студенток отбоя не будет. Ванитас издает смешок и чуть щурится. — Ага, буду читать лекции и бить указкой за использование мобильников. — Тебе бы ещё волосы отрастить, будешь в хвост заплетать — и там все сгорят от жары. А с твоим лицом точно будут считать, что ты меняешь партнёров как перчатки. Ной бы сказал, что Ванитас с возрастом станет только лучше, намного лучше, и дело будет не только в длинных волосах. А в голубых глазах. В тонком профиле и этой полуулыбке, с чуть приподнятыми уголками губ. — А на деле я примерный семьянин, — Ванитас улыбается, и Ною хотелось бы смотреть на это подольше. — С мужем хирургом. Повисает неловкое молчание. Только произнеся фразу Ной понимает, что он вообще сказал. Это ж нужно было додуматься сказать такое, идиот. Теперь Ванитас точно пошлет куда подальше, сказав пару ласковых напоследок. Ной готов сгореть от неловкости, смущения и этого внимательного взгляда поверх сборника. Ванитас словно что-то в нем высматривает. — Звучит не так уж плохо, — Ванитас говорит спокойно, словно это обычное дело, — не хватает только купить кота и образ будет готов. — Белого, — вставляет Ной. Уверенность и спокойствие Ванитаса помогают чувствовать себя лучше. По крайней мере ему больше не кажется, что прямо сейчас сгорит от стыда. Ной замечает, что в Ванитасе что-то изменилось. Они сидят во дворе, и Ной никак не может понять, что именно не так. В Ванитасе все по-прежнему, а Ной рассматривал его столько раз, что выучил наизусть. Все те же голубые глаза. Те же неровные пряди, так настойчиво лезущие в лицо, что Ванитас раздраженно заправляет их за ухо. Тот же маленький хвостик, не достающий и до плечей. — Дырку во мне прожжешь, — Ванитас поднимает взгляд от книги на коленях, — У меня мурашки по коже от твоего взгляда. — Прости, — Ною неловко, и опускает взгляд на руки Ванитаса, — просто ты словно изменился. — Думаешь? — Вполне. Ванитас задумчиво смотрит в небо, чуть хмурясь. Ной не следует за ним, а смотрит на самого Ванитаса. Права была его мать, когда описывала все эти неловкие чувства в своем последнем сборнике. Когда хочется смотреть долго-долго, не отрываясь. Когда ладони потеют, но на душе так тепло, что это и не важно. А потом, раз за разом, прокручивать в голове все двусмысленные намеки, чтобы убедиться в своей правоте. — С влюбленными часто так, — Ванитас пожимает плечами и возвращается к книге, — мама твоя так написала. Ной не понимает. Не понимает он очень много всего, например, физику или геометрию. Он вообще ни черта не понимает в географии и, видит бог, не назовет ни одной даты, если спросить. Но, больше всего этого вместе взятого, Ной не понимает самого себя. Он только чувствует, как сердце бьется где-то в горле, когда они с Ванитасом прогуливаются по узким дорожкам, усыпанными листвой, и Ной переплетает свои пальцы с тонкими и холодными пальцами Ванитаса. Только чтобы согреть, не больше! Ной готов задохнуться, и, кажется, действительно не дышит, когда Ванитас пропускает через пальцы светлые пряди его волос и говорит, что с натуральным цветом Ною пошло бы больше. Со светлыми он больше похож на отца, но с черными было бы еще лучше. Ной даже не отпирается, как обычно, что красился он не чтобы все наконец поверили, кто и чей сын, и не чтобы быть больше похожим на представительного отца. Он только отшучивается, а у самого дома уже лежит черная краска, и еще пару таких фраз — Ной выкрасится обратно в черный. Когда они садятся на лавочку, Ванитас подсаживается ближе, настолько близко, что Ною жарко. Они соприкасаются бедрами, боками, плечами, и Ною этого мало. Он бы хотел взять огромный плед, укутать их обоих в него и сидеть так, переплетя ноги, и обнимаясь. В эти прозрачные звенящие дни, золотые и багровые, Ной чувствует себя романтиком и поэтом, влюбленным и не очень. Ной заметил, что кожа Ванитаса всегда покрывается мурашками от холода, и Ною чертовски хочется её согреть. Обнять, прижать к себе, огладить горячими руками и поцеловать. Ной пока не очень определился с последовательностью действий, но точно когда-то это все сделает. Ной все в подробностях рассказывает Рутвену, пока тот варит кофе на двоих, и Ноя тянет попросить налить ему в чашку коньяка. — Так он тебе нравится? — Рутвен размешивает кофе в чашках, прежде чем протянуть одну Ною. — Я не знаю. Наверное. Да, — Ной хмурится, сосредоточенно смотря в кофе, словно там он увидит все ответы. Может, гадание? — Ты не знаешь, не уверен или все же да? Рутвен садится рядом. Сейчас у него обеденный перерыв, а к Ванитасу приехали его родственники, потому Ной сидит тут. Ему все равно нужны несколько советов, или просто выговорится, посмотрит по ходу дела. В кабинете Рутвена тепло, светло и спокойно. Но не Ною. — Наверное, я всё же да, — Ной, вообще-то, не любит кофе, он отставляет чашку. — Так в чем проблема? Не первые твои отношения, насколько знаю, — Рутвен отпивает из чашки, даже не морщась. Хотя этот кофе отвратен на вкус. — Да, но… Но так у меня впервые, — Ной прячет лицо в ладонях, — я уже ничего не понимаю. — У молодых всегда все так сложно, — Ной точно слышит усталость в этом голосе. — Твой отец мне глаз выбил в самом прямом смысле, и ничего, дружим. А вы поговорить не можете нормально. — А еще про вас написан гейский роман, — Ной язвит, потому что Рутвен, в принципе, прав. Эта его проблема решается разговором. — Ничего, скоро и про вас будет. Твоей матери только волю дай. Рутвен в один глоток допивает свой кофе и встает. Он приободрительно хлопает Ноя по плечу, что и без слов значит «поговори с ним». Ной мысленно готовится к допросу с пристрастием. Рутвен наверняка рассказал об этом давнишнем разговоре его отцу, а тот и матери. И если первый, скорее всего, просто хмыкнул, то вторая готова рвать и метать, чтобы вызнать все-все все подробности. Франсуа ставит на стол такую привычную бутылку красного вина, Ванесса выкладывает спагетти. Все трое садятся за стол, но мать подозрительно радостная. Она сияет, и с лукавой улыбкой начинает привычный рассказ: — У меня совсем нет идей. Редактор уже давит, а я не выдавила ни строчки. Да и фанаты пишут, всем нужна новая история, а я… Могу написать про священников или докторов, но это уже все такое приевшееся, даже не знаю. Ной глубоко вздыхает. Ну понеслась. — У меня есть идея для тебя. — Ну-ка, я жажду подробностей. Ной вздыхает. Если матери надо, то она не отстанет, пока не узнает все-все-все мелочи и детали, чтобы потом вписать в свои романы. — Хорошо, слушай идею, — Ной уверен, что ей понравится, — есть два парня. У одного из них гордый холодный взгляд, он носит именем жанр живописи и понимает язык цветов. Он — красота и смерть, как северная зима, — мать приободрительно кивает, чтобы Ной продолжал, — а второй — типичный южанин с библейским именем и ветром в голове. Он не понимает ничего, что не сказано вслух и потому без понятия, почему первый кладет цветы ромашки ему в чай. — А дальше что? — Дальше? — вопрос сбивает с толку, — я не знаю, я не думал об этом. Но у первого больное сердце, так что… — Так что сделаем драму с болезнью! — мать перебивает Ноя, не давая договорить. — Точно, людям такое нравится, чтобы один медленно умирал, но не подавал виду, а второй не знал до последнего, и когда первый умирает, второй находит его тайные записи, — Ванесса говорит воодушевлённо, как влюбленная в свою работу, и на особо удачных моментах всплескивает ладонями, — а начнётся роман именно с нахождения этих записей, и пойдёт словно постепенное чтение, все ближе к моменту смерти! Ной, это прекрасно, просто прекрасно, я напишу чёртов шедевр! — Ничего оно не прекрасно, — Ной накручивает вилкой спагетти, а на душе паршиво. Он смотрит в тарелку, думая обо всем и ни о чем сразу. — Не хочу, чтобы он умирал. Ной говорит настолько мрачным голосом, что даже веселье его матери пропадает. Она уже не хлопает в ладоши от счастья, а выглядит скорее обеспокоенно. — Милый, — она говорит мягко, — если тебе так хочется, то я не буду его убивать. Раньше, чем Ной успевает ответить, его отец вмешивается в разговор: — Операция там простейшая, не умрёт твой парень-зима, — он отпивает из бокала, только чтобы долить еще, — и Ной говорил вовсе не про твоего персонажа, дорогая. — Протезирование клапана теперь пустяковая операция? — Ной, конечно, не сомневается в отце, но хотелось бы быть уверенным на все тысячу процентов, что с Ванитасом все будет хорошо. — Я делал её столько раз, что смогу повторить пьяным, сонным и с закрытыми глазами, — Франсуа внимательно смотрит на Ноя и тот видит легкую усмешку, — если так волнуешься, то разрешу тебе сидеть под дверями операционной и тяжело вздыхать при каждом мелькании темного силуэта в окошке. А потом выйду в окровавленном фартуке и с сердечным клапаном в руках. Такая себе Мадонна с протезом. — Ну все, хватит, я понял, — Ной морщится, потому что воображение подсовывает ему эту картину в пугающе подробном виде. — У меня аппетит пропал. — А с ним самим ты об этом говорил? Про операцию и все такое? — Франсуа смотрит, чуть сощурившись. — Я… Пока нет. Не думаю, что это тема, о которой Ванитас захочет говорить, — Ной действительно всеми силами избегает разговоров и упоминаний об операции. Эта тема кажется слишком неудобной. — Тогда поговори. Думаю, ему надо. — Слышал есть список вопросов, после которых пара точно влюбляется друг в друга? — Ванитас откладывает в сторону сборник тестов по истории. — Разве? как вообще можно влюбиться после каких-то вопросов? — Ной быстро переводит взгляд от телефона и обратно. Ванитас полусидит на кровати, закинув ноги на Ноя. Они так близко, что руку протяни — коснешься. Ной определенно чувствует жар там, где их тела соприкасаются. Ной бы легко гладил эти ноги, если бы был уверен, что эти быстрые взгляды поверх учебника означают именно это. — Да, там психологи ставили эксперимент, мол, после определенных вопросов и смотрения друг на друга какое-то время пара влюбляется, — Ванитас кивает сам себе. — И что за вопросы? — Не помню точно, что-то про «кого бы вы позвали на обед», «знаете как умрете» и вот что-то такое, — Ванитас склоняет голову чуть бок, как делает, когда задумывается, — не особо верю в это, но ради интереса бы попробовал хоть сейчас. — Хочешь, чтобы мы влюбились, женились, а потом рассказывали про чудесную историю любви еще со школы, в окружении внуков и собак? — Ной улыбается, потому что ситуация кажется забавной. Он очень слабо может представить себе Ванитаса стариком, с больными коленями и седыми волосами. — Уж намного лучше так, чем жениться во время учебы в колледже, после пьяного секса на вечеринке, — Ванитас издает тихий смешок и возвращается к сборнику тестов, — тебя я хотя бы знаю. Ной пихает Ванитаса в плечо и слышит недовольное «эй» в ответ: — Мы же договорились, что ты станешь доктором по истории, с мужем хирургом. — Как я мог забыть, — Ванитас говорит с преувеличенным драматизмом, закатив глаза, — стыд мне и позор. Чуть не променял перспективного мужа на жизнь с нелюбимой женой, от зарплаты до зарплаты. Они замолкают. Ной не знает, что сказать, но краем глаза цепляется за корешок маминого романа на тумбочке, и решает, что самое время его забрать. — Подай, пожалуйста, — Ной протягивает руку, указывая на книгу. Ванитас фыркает. — Сам возьми. Ной хмыкает. Ну раз Ванитас не хочет, то Ной сам возьмет, что ему. Он перекидывает через себя одну ногу с коленей и ловит вопросительный взгляд. Да, поза получилась двусмысленная — он между раздвинутых ног Ванитаса, но на лице последнего, как назло, ни капли румянца. Ной подается вперед, нависая над Ванитасом, и тянется за книгой. Он чувствует, как его бока легко оглаживают и чужие руки сходятся на спине. Ной опускает взгляд и смотрит прямо в голубые глаза напротив. — Ной, знаешь, я… Ванитасу не дают договорить, потому что щелкает ручка двери и первым, что Ной видит, становятся ноги. Он поднимает голову и теперь понимает, что на пороге стоит Рутвен, совершающий свой плановый обход. — Молодые люди, — в его голосе ни капли осуждения, — я все понимаю, в вашем возрасте хочется все и побыстрее, но имейте совесть, это же больница. Ной чувствует, что его бросает в жар, а сердце стучит ненормально быстро. Нужно срочно что-тот придумать, что-то сказать в оправдание, ну же, скорее, скорее, Ной! — Это твистер! — Ной ляпает первое, что пришло в голову, но звучит еще хуже. — Так и передам твоему отцу, что сегодня у его сына чуть не случился твистер, но я спас его честь, — Рутвен хмыкает, а Ною хочется провалиться сквозь землю. Ванитас под ним лежит весь красный, ставший таким столь стремительно, словно температура земли резко поднялась на десяток градусов. Рутвен откашливается в кулак. — Я просто зашел напомнить, что операция уже послезавтра, и Ванитасу стоит постараться не заболеть или еще что, — он опять окидывает Ноя и Ванитаса взглядом, — но, вижу, надобности нет, у него и так все отлично. Только что немного жарковато из-за Ноя, но это ничего страшного, со всеми бывает. Ванитас быстро спихивает с себя Ноя и садится. Он красный, смущенный, и смотрит в пол. — Я постараюсь, обязательно. Я не заболею. Ванитас сидит на лавке, утопая в голубой вязаной кофте, что принес ему Ной. Ему надоело, что Ванитас вечно мерзнет, потому Ной самолично прошелся по куче магазинов, чтобы выбрать самую теплую, пушистую и большую кофту, которую только сможет найти. Потому теперь от Ванитаса видна только голова и ноги, а когда он садится, то похож на взъерошенного птенца. Ною же рядом с Ванитасом жарко, он в расстегнутой куртке. — Уже завтра, да? — Ною не хочется начинать этот разговор. — Да, — Ванитас кивает, — но я не волнуюсь. Все-таки такие операции практикуют часто, да и доктор у меня хороший, я не… — голос в конце фразы надламывается и Ванитас сглатывает. — Все будет хорошо, я уверен, — Ной находит руку Ванитаса и сжимает, но не крепко. Ему хочется заглянуть в глаза, но тот старательно отводит взгляд. — Я тоже уверен! Все и будет хорошо, — Ванитас старается звучать непринужденно, но для Ноя выходит так себе. — У меня хороший доктор, и операция простая. С чего бы там чему-то пойти плохо? Каждый день такие делают и у всех все хорошо, я не стану исключением. Ной не отвечает. Он не очень хорош во всех этих словах поддержки, правильных речах и всем таком. Он знает, что Ванитас волнуется, сам Ной бы скорее от страха умер, но Ванитас сильнее. Он не жаловался и не плакался, и сейчас Ной может только обнять его, в надежде, что тот все поймет. Ной притягивает к себе Ванитаса, не смотря на раздраженный восклик. Ванитас в его руках затихает, не говоря ни слова. Ной только чувствует, как по его спине скользят холодные руки и его обнимают крепче. Сердце стучит как бешеное. Ванитас поднимает голову и смотри этим своим не читаемым взглядом, прямо в глаза. Ной думает, что это шанс, и если поцеловать сейчас, то все будет хорошо, все станет правильным. Ной морально готовится и наклоняется. Их с Ванитасом лбы сталкиваются звонко, а за этим следует возмущение Ванитаса. Он жмурится и потирает лоб. Ной ругает себя, что наклонился слишком резко, переволновался. — Ты что, дурак? — Ванитас смотрит недовольно. — Думаю, да, — Ной признается, понуро опустив голову. — Оно и видно. Вопреки ожиданиям, Ванитас не отталкивает, не уходит в злости, а продолжает обнимать Ноя. Ной гладит его по спине, легко и нежно. — Я обязательно приду завтра. — Точно? — Обещаю. Ной опаздывает. Ной чертовски опаздывает и ненавидит всех вокруг. Последний день перед каникулами — слишком важный, и его невозможно пропустить. Может ной бы и успел вовремя, но в школе задержали, а автобус стоит в отвратительно длинной пробке из-за аварии. Ною хочется выскочить прямо из окна, поймать такси и выложить все свои деньги, только чтобы привезли быстрее. Кто же знал, что задержат настолько на долго, что он не будет успевать, хотя и вчера клятвенно обещал навестить Ванитаса перед операцией. Вот тебе урок на будущее, Ной, ничего не обещай. Телефон Ванитаса не отвечает. Телефон отца тоже. Операция уже точно началась, а он все пропустил. Ной нервно барабанит пальцами по спинке переднего сиденья, нервно и напряженно. Еще пару секунд и он точно выбьет дверь этого проклятого автобуса и на своих двоих добежит до больницы. Все вокруг тоже недовольны, высказывают свои претензии и раздраженно говорят по телефонам. Ной бы заткнул лично каждого, чтобы не нервировали. Когда автобус наконец трогается, Ной не может поверить своему счастью. Он буквально влетает в больницу и тут же бежит на нужный этаж. Он с размаху распахивает дверь палаты Ванитаса и там пусто. Кровать заправлена, шторы задернуты, а все учебники аккуратной стопкой сложены на подоконнике. Сердце стучит как бешеное, Ной чувствует, что ноги его не держат. Он устало садится на кровать, тяжело дыша, утыкается лицом в ладони. Он опоздал. как вообще можно было опоздать в такой день? Ной непроходимый тупица. Ванитас же доверился ему, а он вот так, пусть и не по своей вине. Ной тревожно выдыхает. Хорошо, он опоздал на начало, но когда Ванитас придет в себя после наркоза, то он будет с ним, даже если придется заночевать в этой больнице. Ною хочется умереть. Он падает на кровать, уставший и загнанный, и только тогда замечает у подушки цветы. Сирень всех цветов, несколько её веток, лежат на кровати. А рядом книга. Ной берет её в руки: «язык цветов». Он хмыкает. Ванитас что, решил, что Ной не додумается поискать в интернете, что означает сирень. Ной смотрит сначала значение белой сирени, потом розовой, затем фиолетовой. Зачем было так заморачиваться, если у всех них значение настолько схоже, что можно описать одним словом — влюбленность. Ной смотрит на часы и по его прикидкам у него достаточно времени, чтобы прочитать эту книгу и найти цветок со значением «взаимные чувства».