Евродэнс

Под звуки техно и рейва опять зовешь меня в темноте И тебя даже заводит, что я по спорту одет Опять скрываются глаза под ярко-красными очками Только мы с тобою знаем, отчего очки ночами Почему на нас так смотрят, я никак не пойму И как узнать, что ты давно со мной готова ко всему?

      Тесно и душно — жуткая толкучка. Какая-то ужасная русская группа со своей ужасной русской песней — Даня хочет засунуть в уши собственные наушники, чтобы не слышать эту мелодию. Его голова раскалывается — закинулся, видно, чем-то, не тем.       Не то чтобы Даня наркоман, но...       ему просто иногда тоже нужно снимать стресс, окей?       Кто алкоголем, кто сигаретами, кто сексом, кто наркотиками... а Даня совмещает всё это и ему заебись. А Кашину обычно хорошо, но не сейчас — дышать нечем. В горле ком какой-то огромный, прямо на стенках гортани жмет, вздохнуть не дает, набежавшую слюну даже с трудом получается сглотнуть. Сотня людей перед ним в жутком отрыве, колбасятся не в ритм этой странной песни — если у неё вообще был ритм.       Рейвы — это такая блядская затея, честно говоря. Рейвы — это сотня людей, которые обдолбаны разными веществами и поэтому и плющит их по-разному.       Кто-то под спидами брэкдансит в центре толпы, задевая плечами, и крича, голос срывая.       Кто-то под экстази сильнее в два раза, чем оно могло быть, кайфует от дрочки в тесной и пахнущей потом кабинке туалета (или это не туалет, уже всё равно). Кто-то под солягой рыдает, прячется от мира всего и доходит до грани суицида своей уверенностью в том, что весь мир неправильный, и он — в том числе.       А кто-то Даня. Кому-то просто хуево. Тошнит, живот болит, голова разрывается — всё пошло не по плану.       Для него такие развлечение не самое частое удовольствие, но и тут проебаться успел. Кашину вообще казалось, что по жизни он только и делает, что проебывается. Но глядя на самых настоящих наркоманов здесь он понимал, что ему явно есть куда расти. И это успокаивало.       У него хотя бы есть квартира в центре, деньги и какое-то там будущее (если верить прогнозам, то не хуевое, или хотя бы хуевое, но средней тяжести). Он не настолько пропащий, как тот парень, который топчет пол в старых кедах. Он не настолько пропащий, насколько шестнадцатилетие пареньки, обдолбанные солью. Они думают, что это на раз, и что эти вещества — решение их проблем. Но они ошибаются. Они увязнут в этом и у них не будет ничего, кроме этой секунды, в которой их плющит. Дальше наркотиков жизни не будет.       Кашину это известно — он слишком много видел живых примеров, чтобы думать о том, что у этих детей будет другое будущее.       Тут были вообще разные: пропащие и с амбициями. Убитые и живые. Дети и взрослые. Просто сборище людей, которые немного заебались и хотят отдохнуть. А как именно они это делают — это их личное дело. Даню это не волнует. Его вообще, блять, сейчас ничего не волнует, кроме вопроса, когда вся эта боль физическая от него уйдет. Когда он сможет вдохнуть полной грудью, и щемить в гортани перестанет.       Неудачный отдых.       Нет, не так.       Хуёвый отдых.       Хотел отвлечься, сбросить негатив, но сделал только хуже. Теперь у него каждая мышца болит, скулы сводят, глаза слезятся — от блеска неона.       От этого продавленного кресла пахнет пылью и алкоголем. Немного травкой. Рядом с ним обрушивается какая-то чудная девчонка. Но Даня сомневается, что ей есть хотя бы восемнадцать. Он смотрит на неё краем глаза — блеск в глазах, губы в смазанной красной помаде и грудь больше её головы. В общем, для большинства обдолбанных парнишек здесь она — конфетка.       Но Даня смотрит на неё краем глаза.       Даня замечает порванную дыру в ухе, а в другом позолоченную сережку. Он видит, как она пошло облизывает свои большущие губы и тянется рукой к нему.       Но Даня думает:       дрянь.       Он резко встает, даже не дав ей коснуться его. Он встает и прямо чувствует, как её обескураженный взгляд по спине его скользит широкой. Пачкает белую майку от адидас.       Он идет вперед, плечами задевая сотню людей. Он идет вперед и чувствует, что у него сил хватает едва для того, чтобы дышать и ноги кое-как передвигать. Блять, как же его кроет — в самом плохом смысле. Ни капли удовольствия, ни капли отрыва, только вездесущая тянущаяся боль и нытьё по всему телу — даже в блядских глазах.       Он опирается бедром о тумбу с полупустой бутылкой какого-то дешевого пойла (другого здесь не пьют).       Он выдыхает рвано и кое-как. Перед глазами всё расплывается, ноги будто вязнут в этом полу. Его потряхивает. Его шатает. Он чувствует, как кровь отливает от лица и рук — и в этот момент ему кажется, что он откинется прямо вот сегодня. Прямо здесь. Просто умрет — вполне прецедентный случай для таких мероприятий. На вывеске впору писать «не несем ответственность за сохранность вашего тела и вообще жизни».       Его потряхивало. Пробило сначала на холодный пот, а после в глазах помутнело.       Боже, он же не умрет? Не сегодня. Не сейчас.       — Эй.       Чей-то голос едва можно расслышать, сквозь сотни голосов. Чей-то голос (незнакомый) зовет его из этой тьмы неонового окраса (сейчас Даня не может ничего нормально разглядеть, всё мешается в одну кашу).       Касание по плечу. Чья-то ладонь — явно мужская — едва соскальзывает по ткани.       — Ты прям здесь собираешься подыхать? Хуевая идея, даже я до такого не опускался! — кричит прямо на ухо, и этот голос Кашина даже немного отрезвляет.              Ему с трудом удается сфокусировать взгляд на нём — на этом тощем силуэте. Но он по-прежнему не может нормально разглядеть его черты лица.       Единственное, что становится ему понятно — это нарик явно со стажем в лет пять. Явно не как Даня. Явно пропащий (так кажется Кашину, но он не решается утверждать, слишком много разных видел).       — Ты, блять, живой вообще, или сейчас в судорогах прыгать начнешь?       Этот нарик со стажем более трех лет щелкает пару раз перед его глазами.       Даня моргает.       — Где тут ебаный выход?! — эта фраза вырывается из него ещё с большим трудом, чем попытки идти. Воздух не проходит. Слова где-то меж ребер застревают и двигаются едва-едва.       — Ну да, на улице более благоприятная атмосфера, чтобы умирать.       Он кивает, хватает за руку и тянет куда-то в сторону.       У него очень холодные руки. И со спины он выглядит на лет семнадцать. Он такой худющий и угловатый. Он такой нескладный и острый. Как и большинство наркоманов, в принципе.       Даня сглатывает, фокусируя взгляд на черной майке, которая немного висит на его худющей спине. А холод прожигает едва — будто жидкого азота на руку линули. Но этот холод... он тоже отрезвляет Кашина. И ему даже не кажется, что он умрет. Это как глоток свежего воздуха — то, что ему так необходимо в этой невероятной душноте.       Его взглядом цепляет какая-то девчонка и улыбается.       Кашину хочется блевануть.       Только его нога успевает шагнуть за порог, только холодный воздух бьет его в лицо, как ему кажется — нет, не сегодня, смерть, извини.       Он жив. Он и вправду жив. Его сразу ощутимо попускает. Грудная клетка прекращает давить изнутри, а гортань сужается. Дышать начинает внезапно легко, а тошнота проходит.       Его попускает.       А вот чужая рука — нет.       Он ловит себя на этой мысли чуть погодя — только спустя несколько больших глотков кислорода. Только спустя минуту, когда мозг начинает немного функционировать, а реальность приобретать хоть какие-то очертания, а не странного цветастого расплывчатого пятна.       Он смотрит на то, как чужая жилистая рука с выпирающими венами сжимает его. Тот парень тут же одергивает себя, невольно отходя на пару сантиметров, засовывая руки в карманы.       — Живой? — он чуть склоняет голову.       Он...       красивый.       Черты лица угловатые, вытянутые едва, но какие же, блять, сексуальные. Скулы такие, что руку протяни — и вены вспорешь. Тонкие губы. Глаза глубокие-глубокие, огромные, и, кажется, чернющие, будто с каждой секундой всё сильнее темнеют. Темные волосы коротко подстриженные, челка аккуратно зачесанная, но растрёпанные из-за толкучки в здании.       Он выглядит до боли знакомым — наверное тем, что заебавшийся сильно, а это Кашину знакомо. Взгляд у него уставший и синяки под глазами огромные. Взглядом похож одновременно и на наркомана, и на тридцатилетнего уставшего от всего мужика (будто эти вещи не могли сочетаться),       — Типа того, — Даня осекается и резко отворачивается, когда понимает, что он невольно заглядывается им.       У него необычная внешность. И это цепляет. Прямо вот изнутри поддевает.       — Я Руслан, — внезапно представляет он, выглядя едва растерянно. Видно, до сих пор неловко за это его задержавшееся на минуту касание.       — Даня, — кидает кратко Кашин и делает ещё раз глубокий выдох. Мир кажется всё четче, а черты лица, да и вообще тела этого Руслана всё более острыми и угловатыми. И это шикарно. — Не знаю, чо за хуйня. Впервые такое, — он растеряно зарывается пальцами в свою прическу, которая к вечеру уже тоже немного потрепалась, но всё равно выглядела куда лучше... творческой растрепанности этого Руслана.       — У тебя с собой какая дурь была? — он продолжает держать дистанцию, изредка переступая с ноги на ногу, не вытаскивая рук из карманов.       — Не, тут взял.       — Ты что, долбаеб? — его вздергивает брови, глядя как на... долбаеба. — Тут либо у проверенных, либо своё. Иди помолись, чтобы ты реально не откинулся.       — Да мне уже... нормально.       — После экстази, знаешь ли, тоже два дня нормально, а потом в окно лезешь. Ты тут что, на утренник детский пришел?       Его напористость, твердость и уверенность на секунду сбивает Даню с толку. Он растерянно глядит на него, позволяя себе ещё раз посмотреть на его блядское великолепное лицо. Он как Иисус — ну, тот Иисус, который отрывается на рейвах каждые выходные и не знает ни одной молитвы. Именно такой он Иисус — заёбаный и с дырами в ладонях (возможно, в сердце и в голове).       Его темные волосы беспорядочно уложены. Его глубокие темнющие глаза.       Даня одергивает себя.       Нет. Как он вообще может считать какого-то нарика, а уж тем более, мужика, красивым? Никак.       нонсенс.       ага.       — Да я периодически. Не то чтобы постоянно, но и не скажу, что в первый раз, — он растерянно чешет затылок, ощущая себе невероятно глупо. Будто его отругали только что. Хотя, конечно, так и было.       — Гляди, чтобы каких барбитуратов не всунули.       — Да не. Это хрен знает, что было. Может хуетень какая типа соляги. Ну, там тревожность, тут что-то типа клаустрофобии... Уже же легче немного. Вроде даже ходить могу.       Руслан пожимает плечами, мол, дело твое, но глядит неодобрительно.       Вообще, сейчас, не в свете неона, не через дымку, что будто к глазам приклеилась, Даня даже не знает, наркоман он или так, балуется. Просто заебан сильно — поэтому лицо такое уставшее и синяки под глазами огромные.       — Ты не похож на тех, кто шляется по таким дешманским местам, — качает головой Руслан, кратко на него поглядывая.       — В смысле?       — Дорого выглядишь.       Эта фраза на какую-то долю секунды выбивает из него весь воздух. Он растерянно смотрит то на Руслана, то куда-то в сторону, задевая немногочисленных людей — в основном, жизнью потрепанных, либо малолеток.       Даня, в принципе, никогда не старался выглядеть «дорого». Откровенно говоря, ему даже было лень шляться по магазинам — заказывал через сайты. Стандартная одежда от адидас (чисто по спорту).       Что в нём такого дорогого, Даня не знал.       Хотя, конечно, на фоне всей целевой аудитории таких мероприятий он, может, и выделился. Не ухаживать за собой он не мог.       Погляди на него со стороны. Среди обдолабаных парнишек, намазанных дешевой косметикой девушек, он как золотой куш. В свете неона даже просто его внешность — дорога. Прическа уложенная, тату на запястье. Лицо что-то между «не буду лезть к тебе на первом свидании» и «но на втором не побрезгую трахнуть с веревками и кляпом». С первого взгляда и не поймешь — жертва или не маньяк.       несчастный самоубийца.       добрый насильник.       что-то вроде этого.       Даня, прежде всего, выглядел красиво. Красивое всё — лицо, фигура, речь, взгляды, стиль в одежде. Просто красиво. Просто очаровательно.       Среди пропащих наркоманов, весом в пятьдесят максимум, он опирается спиной о стену, скрещивая руки на груди — и хочется коснуться широких плеч, по костяшкам пройтись. Даня... высокий. Очень высокий. И это невероятно.       На Даню глядишь и... хочется.       Просто хочется.       Понимал ли это Даня? Да.       Принимал ли? Частями.       — Обычно я выгляжу, — он хмурится едва, невольно дергая плечом.       — Ну, нет, сам видишь, какой тут... контингент, — он усмехается, смотря себе под ноги. На нём брендовые кроссовки — Даня замечает это между слов. — Ты как будто здесь случайно. По крайне мере, я так и подумал по твоему виду — бледный и трясешься. Не, ну, конечно, тут все трясутся, но не сливаются по цвету со своей белой майкой.       — Да блять, впервые осёкся, с кем не бывает, — он недовольно цыкает.       Руслан выглядит как Иисус с наркотической и алкогольный зависимостью.       Руслан выглядит как наркоман-диллер.       ...как грешник.       ...как спасение.       ...как убийца.       ...как роковая случайность.       — Смори, не умри к утру, — он поднимает взгляд к ночному чернющему небу. — А то это тоже «впервые осёкся» и «у всех бывает».       Даня пожимает плечами, оглядывая территорию. После достает телефон и смотрит на дисплей. Уходить в такое детское время отсюда даже странно было и непривычно. Обычно он только к утру отходил и пытался выползти оттуда на еле держащих ногах. Но сейчас нет настроения искать что-то новое — не безопасно, как оказалось, да и после той хуйни, что выебала его мозг, как-то уже и не хотелось. Вообще ничего не хотелось.       (только немного этого нескладного заебанного наркомана-иисуса).       Даня трясет головой.       Бред.       Всё это пройдет с рассветом — когда действие чего-то очень некачественного его отпустит, а он выживет. Всё это пройдет.       Он смотрит на это звездное небо, а от Руслана пахнет чем-то знакомым до легкого покалывания от ностальгии у самого сердца. Чем-то странным, непонятным, но таким, что уже было когда-то в его жизни. Не запах травки. Не пыль. Не духи. Вообще что-то непонятное.       Откровенно говоря, Руслан сам казался непонятным.       Откровенно говоря, Даня думать об этом нескладном недоразумении ростом в метр восемьдесят с хреном (но всё равно он заметно ниже Дани) хотелось меньше всего.       Вообще, в этот момент всего не хотелось.       Только лечь спать (и понять, что не так с этим Русланом).       Когда он уходит, он понимает, что более не встретит этого нескладного подобия рок-звезды под двадцать там с чем-то. Просто каждый раз на рейвах было слишком много новых людей (или они были старыми, но Даня просто не мог узнать их). Да и сам Даня там не частый гость, поэтому этот Руслан всего лишь несчастная ошибка. Просто прохожий. Просто ни о чем.       А то, что он всю ночь думает о нём — это всего лишь бред его уставшего сознания. Всего лишь побочный эффект этого вещества странного, которое не дает ему заснуть, зато дает образ этого худощавого парня (мужчины? он не знал).       Думать о нём было неправильно. В конце концов, просто потому, что по своей задумке он не мог представлять чего-то интересного или просто эстетичного (с последним Даня через силу признается, что поспорил бы с этим).       Его взгляд уставший, глаза темные будто до сих пор стоят перед ним. Будто он видит их в этой тьме своей квартиры. Его усмешка грустная, руки жилистые и холодные. Вид со спины мальчишеский. Голос до костей пробирающий. Будто оно всё ещё рядом с ним. Даже нотки знакомого запаха — и то, рядом. Под кожей. На коже.       Запястье пахнет ещё немного.       (странно).       Этот голос эхом слышится, будто свести с ума хочет (или другого чего добиться).       Это всё действие наркотиков, однозначно.       Это всё неправильно. Даня не мог думать о ком-то вообще так много. И с какой стороны ни погляди, это было бредом — думать о человеке, которого видел пять минут, а более — не увидишь никогда.       Это было бредом.       (как и сама жизнь Дани, как и он сам по своей задумке).       Но в этой темноте был слышен его голос.       Но на него глядели его глаза.       Но на запястье застыл его запах.       Это было неправильно. Но оно было.       черт возьми.       Но на утро его действительно попускает. Он умудряется даже вздремнуть пару часов, проснуться с ещё более туманной головой, но хоть без этих долбаных мыслей об этом долбанном наркомане. Или он не наркоман. Даня не знал. И узнавать, как было принято, не решался.       Он кое-как встал через нехотя, зарываясь пальцами в уже полностью растрепанные волосы. Вроде, голова не болела — только сушило немного и потряхивало едва. Но это скорее из-за того, что последние двадцать четыре часа для него были адом.       Откровенно говоря, вся его жизнь была адом.       — Рано ты сегодня проснулся.       Её голос резанул по ушам и он даже едва поморщился. Устало поднял голову, глядя на её фигуру. Её глаза тоже уставшие, а лицо отрешенно — будто она вообще была не здесь. По крайней мере, точно не мыслями. Она смотрела сквозь Кашина.       — Я думал, ты останешься у своего парня, — он качает головой, отмечая её помятый вид. Несмотря на её вечно уставшее лицо, она всегда была ухожена. Но явно не сегодня — будто она тоже с рейва пришла.       — Он оказался ебанутым, — она жмет плечами, складывая руки на груди. Оверсайзный свитер на ней висит.       — Но со мной тебе это не помешало, Елизавета, — он грустно едва усмехается, называя её полным именем — скорее как исключение, но не как правило.       — Мы оба знаем, что это было, — она жмет плечами, вновь оглядывает его с ног до головы и говорит: — прими душ, я сварю тебе кофе. Но только при условии, что ты им не блеванешь.       — Ой, да, блять, один раз было, — он закатывает глаза, но не может спорить, что выглядит он отвратительно.       Она покачала головой, уходя.       Даня ещё с несколько секунд остался сидеть, краем глаза поглядывая на себе в зеркало. Помятая одежда, помятое лицо, помятая прическа — он абсолютно весь помятый. У него нет сил чтобы встать, а в голове будто что-то давит изнутри, но не боль, нет — что-то противное, раздражающее.       И во рту вкус отвратный — возможно, последствия тех веществ.       Он устало выдохнул, когда встал с кровати. Постоял с секунду, проверяя, что твердо стоит на ногах, и пошел в сторону ванны.       Лиза для него — нечто большее, чем сожитель. Помогли друг другу не сгнить окончательно, руководствуясь «хуже не будет, так хоть позабудется». Хуже и вправду не стало, но позабылось? Едва ли.       Они познакомились в интернете: случайно и не совсем кстати. Оба убитые и уставшие. Оба выброшенные на гавань отчаяния штормом неудач. Побитые. И прибитые к друг другу штилем сострадания.       Из их отношений заранее не могло выйти ничего толкового — Лиза искала в нём только опору, а Даня.... а он сам не знал, что искал. Нечто давно потерянное. Нечто, что можно было запихнуть внутрь себя и назвать это «смыслом жизни». Хоть что-то, что можно запихнуть в себя и отвлечься от себя и своей жизни.       Относительно, помогло. Их отношения — дешевый фарс и ужасная игра актеров. Станиславский разрыдался бы. Но уйти друг от друга так просто не могли. В конце концов, они не просто бывшие партнеры — они те, кого притянуло друг в друге это полное отчаяние на периферии суицида. Не оттолкнуло. Даже жалости не вызвало. Притянуло. И что-то, конечно, это значало.       Пары из них не вышло. Друзьями их тоже не назовешь. Наверное, их вообще нельзя было никак назвать. Они просто были рядом. Как баланс. Как нечто едва осязаемое, но важное. Опора. Поддержка. Попытка додать то, что сами не смогли получить когда-то раньше.       Они смотрелись по-киношному красиво. Они смотрелись иронично нежно.       Но внутри них не было ничего. Они были пусты и не могли состоять в близких отношениях. Постоянное чувство отторжения и того, что всё не на своих местах, выбивало почву из-под ног, и всё сложнее становилось касаться руки её с нежностью, глядеть с лаской, обнимать с любовью.       Потому что не было ни нежности, ни ласки, ни любви.       Ничего не было.       Только сплошная пустошь, которую они не могли заполнить друг другом, но давали хоть какой-то огонь, чтобы видеть дальнейшую дорогу.       Неоценимая невидимая поддержка — то, чем они были друг другу.       В зеркале в ванне на него смотрит нечто уставшее-перебитое. Это и зверем не назовешь. Это просто был Даня — какой он был изнутри. Избитый бессонной ночью, действием некачественных препаратов и с ненужными мыслями о ненужных людях. Он выглядел несчастным, побитым, покалеченным, но не до такой степени, чтобы его увезли на скорой помощи. Не до такой степени, чтобы он начал помогать сам себе.       Даня усмехнулся.       Нет, он вообще никогда сам себе не поможет.       Себя он может только уничтожить — неправильными выборами и фактом своего существования.       Ему кажется, что проходит целая вечность, пока он моется, переодевается и идет на кухню. Он хотел спать. Или умереть. Ноги до сих пор переставлялись еле-еле, будто силы в них до сих пор не вернулись, а мозг по-прежнему был затуманенным. Не было ничего, что сейчас могло хоть на долю секунды какую его отрезвить.       (не было касания Руслана).       Осечка.       Блять.       — Я думала, ты там утопился.       — Спасибо, прошлого раза хватило.       Лиза едва заметно вздрагивает, качает головой и размешивает в сотый раз сахар в чашке. Ей неловко иногда было находиться с Даней. Но лишь от того, что она — именно она, никто другой — прекрасно знала, что творится в его голове и изнутри. Что происходит с ним каждый божий день.       Было ли ей его жаль? Нисколько. Понимала ли она его? Частично.       Даня уже был отчаянным до состояния, когда терять нечего. Даня уже был проигран, но ему дали второй шанс, и Лиза понятия не имела, как он им руководствуется.       Самое пропащее, что было в жизни Лизы — это глаза Дани после второго шанса и его фраза: «Что теперь терять?»       Лиза не знала. Не знала она вообще ничего, а уж тем более о том, было ли ему чего терять. Казалось, что он пришел с войны вообще без ничего за душой. Полностью обнищалый и проигранный, ему дали второй шанс — как плевок Господа в лицо.       Именно так выглядит второй шанс.       Как унижение от Господа Бога прямо в лицо.       — Ты долго ещё собираешься шляться по этим притонам? Тебе двадцать пять, пора завязывать, — она ставит рядом с ним чашку кофе, от которого пахло корицей и совсем немного кардамоном.       — Да я немного...       — Даня, — её голос внезапно прозвучал слишком грузно и тяжело, отдался от стен и звонким ударом прямо где-то в середине разума Дани прозвучал громким звоном. — Ты постоянно это говоришь. «Я немного», «всего один раз», «ой подумаешь чуть не сдох ну это же один раз», — она будто выплевывает эти фразы как кусок грязи. Её озлобленный взгляд прямо по Кашину скользит. Касается, обжигает так больно-больно. Хоть из кожи вон лезь.       Даня смотрит в свой кофе.       Он не мог обвинить Елизавету в этих наездах, потому что понимал —она желает ему только хорошего. Она желает ему того, чего не желает даже сама себе. Беспокоится за шкуру его гадкую, за будущее пропащее, за то, что у Дани сейчас есть. Боится, что в один момент он может и это проиграть. И никто ему этого уже не вернёт.       — Я вчера в час ночи пришёл, ты же понимаешь, что к этому времени я бы ничего не смог сделать, — он врет, не глядя ей в глаза. Успокаивает себя тем, что нельзя же ведь назвать вчерашний приступ клаустрофобии аффектом. Это только проёбом назовешь, но никак не тем, что он чем-то обдолбался.       — Зачем тогда вообще шел? — она опирается о кухонную тумбу. В солнечном свете её волосы едва поблескивают белесыми ниточками.       — Надо было чем-то голову занять, — он жмет плечами, впервые глотнув кофе.       Лиза варила вкусный кофе.       Лиза вообще всё делает «вкусно». И красиво. Потому что только человек в безграничном отчаянии способен отдаваться делу по максимуму и делать всё совершенно.       Лиза превосходно варит кофе.       Даня превосходно умирает каждый рейв.       Чем не хобби?              Лиза бы хотела его в этом обвинить. Но как ей винить человека, которому даже ад сейчас симпатичен? Как ей винить человека, который дышит через «надо» и каждый день проживает через «не хочу»?       Лиза искренне желает ему счастья, но понимает, что это её пожелание ничего не значит среди всего того, что творится в голове Дани. Просто так случилось. Просто он потерян, просто ему плохо, просто он не знает, что ему делать и куда идти. Пытается убежать от реальности (и от себя) посредством наркотиков, и это даже кажется чем-то разумным на фоне всеобщего его жизненного пиздеца.       — Будь аккуратнее, ты ведь не пустой долбаеб. У тебя что-то должно быть, — она говорит это пожимая плечами, оставляя свой недопитый кофе на тумбе.       Это свитер делает её меньше.       Эти поблескивающие волосы делают её ещё более мертвой.       Изящный труп.       Их тут таких два — вот так комбо.       Лиза куда-то собирается и уходит где-то в середине дня.       Единственное, что она говорит перед уходом:       — Я застану тебя дома?       Даня лишь пожимает плечами, и она отвечает на этот немой голос:       — Понятно.       Дверь захлопывается.       У Кашина уже давно бессмысленно было что-то спрашивать. Он ни на что не знал ответов. Он не знал сам себя и того, чего хотел. Несмотря на то, что его уже чуть попустило, взгляд стал более открытым, а мысли — светлыми, он всё равно между делом вспоминал о Руслане. Об этом худощавом уставшем парнишке. Об этих глазах бесконечно болезненных, о его касании холодном — но и убивающим.       Ему уже не нужны были эти касания и взгляды, чтобы получить отрезвление.       Ему просто нужно было ещё раз его увидеть и услышать голос, пробирающий до самого позвонка, скользящего по нему. Это самое садистское желание в жизни Дани, но он помнит, что в тот момент всё казалось не так плохо и на секунду он сам себе показался... полным.       Даня отдергивает сам себя, трясет головой и думает: «нет».       Этого не могло быть со стороны здравого смысла. Это всего лишь случайность. Случайные две минуты, которые ничего не могли значить. Просто вот так вышло. Просто теперь этот бесконечно пробивающий всю защиту взгляд до сих пор стоял перед ним, и Даня не понимал сам себя.       Его рука уже давно не пахла этим знакомо-чужим запахом, но в одну секунду на какую-то мимолетную долю этой же секунды он мог уловить едва осязаемые нотки непонятно чего — то ли его кожи, то ли его одеколона. Он не знал, что это был за запах — но он был знаком и чужд одновременно.       Это самая странная случайность в его жизни. И он не хочет себе признаваться.       Он по-прежнему не признается себе, когда натягивает штаны и майку от адидас. Он по-прежнему не признается себе, когда укладывает волосы. Он не признается сам себе, что идет на рейв не ради того, чтобы оторваться и забыться на несколько часов, а в надежде ещё раз увидеть этого отчаянного наркомана.       Он не признается себе, когда закрывает дверь и его охватывает легкое волнение. Касается кончиков пальцев, по костяшкам проходит, медленно-деланно к самому сердцу скользя. И только в этот момент ему приходится признаться, что да, он волнуется. Но он по-прежнему не признает истинные мотивы.       Это просто по определению странно и неправильно. Нелогично со стороны логики. И вообще такого не бывает.       Но всё, что происходит на рейв-вечеринках, там же и остается, окей?       Ночь позволит всё.       Когда ты там оказываешься — будто на другой планете. Тут даже всё пахнет по-другому, а люди с видоизмененными зрачками — будто вообще другой вид. Их поведение, их реакция, они сами по себе — совершенно индивидуальны в своей странности.       Даня невольно трет отросшую за ночь щетину, которую было слишком лень брить, когда оказывается в углу. У него есть с собой стафф, но сейчас меньше всего хотелось упарываться. Хотелось найти этого Руслана — хотя среди такой толпы это было проблематично.       В общем, у него ничего не выходит, и он закидывается. В этом самом углу, в который чуть секундной погодя заваливаются две девчонки, обнимающиеся и целующиеся. Одна худющая, а у другой жопа выглядит как золотое достояние этой вшивой вечеринки. Даня оценивающе оглядывает их, усмехается, но между ними и алкоголем он выбирает второе.       Он не особо хотел обдалбываться основательно, завалиться под утро к Лизе безвольным мешком камней, облёвывать туалет, но приходить и уходить вообще без ничего было бы ещё страннее.       Эндорфины подскакивают быстро. Малое количество алкоголя сказывается едва, но в общем коктейле — ему хватает. Хочется и жизни радоваться, и тех девчонок целующихся. Хочется вообще всего. Это совершенно не похоже на то, что с ним было вчера. Это было великолепно.       Его не терзает тревожность из-за собственного будущего и однотипности дней, на него не давят мысли о нереализованности себя как личности.       ему просто хорошо.       Всё просто замечательно. Все проблемы решаемы. В мире нет катастроф. Есть только эта рейв-вечеринка, на которой Даня выглядит заведомо лучше всех.       Как самый настоящий господь Бог. Его взгляд блядский, улыбка хамоватая, плечи широкие, одежда фирменная — и сразу хочется. Хочется облапать, прижаться, разделить таблетку эксзи. Хочется так много.       Но не Дане. Ему уже априори хорошо и чувство удовлетворения по венам проходится, целует в запястье, там, где пульс бьется, и всё становится на свои места. Всё превосходно (хоть и эффект, конечно, не бесконечен — а жаль).       Эти ужасные русские песни уже не кажутся чем-то очень катастрофичным. Ничего не кажется уже таким катастрофичным, и он даже не жалеет, что пришёл сюда. Ему даже уже заранее не стыдно перед Лизой (как это было чуть ранее).       Ему превосходно.       И Господь простит.       Знакомый голос окликает его в темноте. Зовет.       И этот голос подобно элеткрошокеру — проходится по всему телу, но особенно сильно концентрируется в определенном месте. И оно даже жжет немного, но это жжение оно... нужное. Оно... отрезвляющее.       Блять.       — Рад, что ты не сдох!       Он снова кричит буквально на ухо, и своей ладонью на плече явно выжигает там узор какой-то. Отрезвляет. Это было тем самым.       Даня чувствует, как эндорфины снова подскакивают, пульс учащается, а язык начинает заплетаться. Это явно его день.       За этот момент — когда его ладонь касается его плеча, голос в самом центре эхом отдается, а его лицо жизнью замученное стоит перед его собственным — хочется отдать жизнь.       Этот Руслан — он превосходен.       Его... хочется.       — Ты здесь что, каждый божий день? — Даня откровенно пытается перекричать музыку, но слышно всё едва, да и вещества по голове долбанули, едва расфокусировали взгляд, приглушили собственный слух. Но это всё неважно. Важно лишь то, что Руслан явился перед ним. Второе пришествие. Спасибо, Господи.       Руслан хмурится, чуть качая головой, показывая, что не слышит. А потом кивает головой к дальнему углу (видимо, надеясь, что там слышимость лучше будет). Но Даня лишь неодобрительно качает головой и показывает в сторону выхода.       Что ж...       окей.       Не хватает только, чтобы Руслан схватил его за руку — обжег и замучил своем касанием. Извёл этим холодом, донес самое невероятное чувство трезвости ума. Этого так не хватает, что хоть сам хватайся за его руку, цепляйся отчаянно и не отпускай, скидывая всё на действие наркотиков.       Это вообще универсальная вещь — ей всё можно оправдать. И это великолепный шанс Кашина, чтобы оправдать самого себя.       Его обдает свежим воздухом. Неон исчезает, и только лицо Руслана остается. Его превосходное лицо, которое невероятно в своей исключительности. Его необычные черты лица кажутся Дане произведением искусства, и единственное, чего ему хотелось бы — коснуться этих скул острых, ощутить под кончиками пальцев его кожу.       Но в какой-то степени он был всё ещё в своем уме (даже в большей), поэтому не мог безрассудно поступать. Хотя, конечно, возможность всё спихнуть на эти вещества было такой манящей. Такой невероятной.       — Я тебя по татуировке узнал. Кстати, ничего такая, — он кивает головой в сторону его руки.       Кашина хватает лишь на какую-то странную, расслабленную улыбку. Его взгляд расфокусирован едва, и он хочет ему сказать что-то вроде «а я тебя узнал по тому, что ты у меня целый день в голове», но благоразумно молчит. От греха подальше.       (и потому, что он по-прежнему не признается).       Внезапное чувство правильности такое ласковое и манящее, что им хочется задохнуться. Насладиться до полного насыщения. Ничего не могло дать ему этого ощущения — даже наркотики, алкоголь и секс вместе. Никогда и ничего. Только этот голос, взгляд и худощавое тело — вот в чем вся правильность и идеал.       Прекрасно.       — Пойдем подальше отойдем, я тут с десяти, голова уже от шума раскалывается.       Даня согласно кивает, мысленно не понимая, как он тогда мог его не заметить. Руслана же невозможно не заметить. Его худощавое тело, его высокий рост, темные волосы и измученные глаза. Как он мог его не заметить? Даня себе этого не простит.       Он смотрит на него со спины, пока его голос раздается в этой полной тьме на фоне электронной музыки, которая слышится всё хуже и хуже. Та же черная майка, тату на руках (а ещё на шее, и это тату хотелось выцеловывать) и волосы темные. Всё это было на своих местах и всё это по-прежнему с ума сводило.       Всё это было неправильно и правильно одновременно. Всё это было странно — даже их первые взгляды, которыми они успели обменяться ещё вчера. Всё это было неправильно, но так нужно, что Даня хочет опять увидеть этот его взгляд. Особенный в своей неправильности и отрешенности.       Это нужно Кашину, как никогда.       На нём сплошной адидас, и ему кажется, что он выглядит даже как-то нелепо. Но он видит, как краем глаза на него смотрит Руслан.       Примерно так, как вчера на него смотрел Даня. С пониманием, что это какой-то ебанный пиздец. Но какой-то же притягательный. Какой же сладкий и тянущийся у самого низа собственного осознания.       — Так ты каждый день тут? — Даня оглядывается. В голове туман лёгкий и его едва потряхивает. Внезапно, всё хорошо. А Руслан кажется чем-то лучшим, чем вчера. Всё сейчас в глазах Кашина смещается, совершенствуясь.       — Не совсем, — он качает головой. Пару прядей спадает на лоб, но он тут же их убирает. Так, что Даня толком и заметить не успевает. — Что-то захотелось сегодня прийти. А ты?       На секунду Даня выпадет из реальности.       Сказать правду или соврать?       — А мне интересно стало, — кратко кидает он, позволяя себе не сводить с него взгляда. Сегодня он вообще может позволить себе всё.       — Что?       — Ты.       И от сказанного они оба застывают от удивления.       Даня даже сам себе не признавался, а тут буквально в глаза ему заявляет. Но ему нечего поделать. Двойственность чувств бьет его по коленям. Фальшивая радость, на деле, съедает его точно так же, как и отчаяние. Они равносильны по своей омерзительности, хотя бы потому, что одинаково вызваны какими-то блядскими веществами, которые, на деле, ничего тебе не дают.       Кашину было странно от ощущения, что только от вида этого Руслана ему становится так странно правильно и всё приобретает совершенно другой смысл. Будто изворачивается, и даже мир меняется под этим напором. Что-то внутри Дани при виде него сдвигается, а вместе с этим меняется и вся система — шестеренки начинают крутиться в другую сторону и весь мир воспринимается иначе.       И лишь где-то глубоко на дне, в самом его нутре, кричит красная мигалка — громким визгом. Потому что память ему ничего не отшибало, поэтому Кашин помнит, к чему он вернётся через час или два. Или три. Или к утру. Кашину известен сценарий этот наперед и своей отвратительностью и предсказуемостью он давит на него. Словно трупный запах на твоём воротнике, когда сам ты на вечеринке. Тебе весело, конечно, но запах этот — он преследует. Он ощущается везде и мешает сконцентрироваться.       А потом появляется Руслан. И весь мир гаснет. Переключается на другие огни, на другой смысл, на другого Даню. Будто в голове что-то щелкает и теперь что-то совсем другое живет его жизнью.       И Даню сейчас разрывает эта контрастность чувств.       Счастье от наркотиков.       Горе от реальности.       Непонятно что от Руслана.       Ночная тьма очаровательна тем, что как ничто другое схожа с последними годами его жизни — такая же отталкивающая, затягивающая и пугающая. Кожу едва холодит и шелестом листьев шепчет что-то на самое ухо.       Эта тьма — она так ему знакома.       А вот Руслан — нет.       И не это ли прекрасно?       

Всё так далеко и так близко       Мрак от нуара ярче, чем в дисней

      — Ого-о-о-о, — тянет Руслан, удивлённо приподнимая брови, чуть присвистывая. — Чем же я удостоился такой чести?       — Да хватит, — зло цыкает Даня. Возможно, года два назад ему бы и понравилось такое превознесение его, но сейчас это ему не по вкусу. Сейчас ему по вкусу взгляд Руслана и то, что он разряжает эту тьму своим присутствием. И дышать становится легче.       — Зачем ты вообще сюда приходишь? У тебя есть какая-то цель? — он проходит чуть глубже в лес, заставляя Даню пойти за ним.       Выходя на опушку, Даня видит красивое-красивое небо.       и красивого-красивого Руслана в этой обольстительной тьме.       Разве нужно было что-то ещё?       Они шли долю минуты, но за это время Даня так и не придумал красивого ответа. Он вообще не знал, был ли на этот вопрос ответ. Казалось, вообще ни на что ответов не было. И это тоже было частью жизни Дани.       — Ну так?.. — он склоняет голову на бок. Эти чертовы растрепанные волосы двигаются за каждым движением его головы. И по этим чертовым волосам так хочется пройти рукой, пропустить сквозь пальцы.       Руслан садится на упавшее дерево, отряхивая джинсы на коленках. Даня в эту же секунду выпадает из реальности, засматриваясь на Руслана. Его худющие ноги и острые коленки. Это движение легкое, профиль лица выточенный — слишком обольстительно. Даня хочет это себе.       — По-другому не получается... — он вырывает эту фразу из своего горла кое-как, с сожалением глядя куда-то в сторону, прямо в чащу густых деревьев. Прямо в самую тьму.       В эту секунду он понимает, что смотрит не туда. Прямо сейчас рядом с ним этот невероятный Руслан и невероятное небо. Рядом с ним сейчас сколько поистине красивого, а он всматривается в самую тьму этого леса.       Это уже не нормально.       — В смысле? — Руслан вскидывает голову вверх, смотря прямо в глаза.       Даня моргает.       Именно сейчас он смотрит куда надо. Он растерянно чешет затылок и садится рядом с ним. Настолько близко, что может ощутить его холодное тепло и запах этот странный (в своей знакомости).       — Да с головой не совсем всё в порядке. Хоть это... отвлекает. Ни работа, ни друзья, ни бывшая девушка не помогли. А тут... ты выпадаешь. Это прикольно, — он пожимает плечами, смотря себе под ноги. А после дергается странно и снова поднимает взгляд на Руслана. Нет. Надо смотреть, пока это возможно.       — Ты ведь понимаешь, что не решаешь этим проблему?       — А проблемы нет, — он отвечает без запинки. Быстро и чётко. Наверное, впервые за этот вечер. — Проблема давно решилась, ушла, последствия остались. Они вот до сих пор и ебут.       Руслан понятливо кивает, отводя взгляд. Несколько секунд они молчат, а после он говорит:       — И давно ты сидишь на этом?       — Да я не то чтобы сижу, вроде, ломки не...       — О, да, я так же начинал, — он усмехнулся, опустив голову, но после вновь вздернул её кверху. — До сих пор полностью выползти не могу. Это тебя убьет, Даня. И последствий у этого не будет. Просто убьет. Конец.       Он говорит без осуждения. Он просто говорит. Простой факт.       Рассказывает о собственном опыте и о том, что он лично побывал там. Каждый опыт уникален, но наркотики — не настолько уникальная штука, чтобы тут приходилось обходиться без обобщений. Итог для всех один.       Добро пожаловать в клуб.       — Советую записаться к врачу. И искать другое отвлечение. Они должны быть, по-другому оно и не бывает.       Даня усмехается.       ну, да, есть. прямо передо мной сидит, представляешь?       — Да я бы сегодня и не пришёл, если бы вчера тебя не встретил, — он не знает, откуда в нём столько внезапной искренности, но он сам поражается и своим словам, и своему спокойствию. Он не уверен, что его уже отпустило, но внезапная легкость по всему телу такая... невероятная.       — Решил проконсультироваться с тем, кто ебётся с этими граблями уже неизвестно сколько? — он грустно усмехается, смотря прямо в глаза. И этот взгляд по коже надрезами тонкими, аккуратными такими, даже не болезненными, но вполне ощутимыми.       Когда он это говорит, когда он усмехается так болезненно, Даня видит в его глазах больше горя, чем могло показаться с самого начала. В этот момент он видит что-то более дикое, чем отчаяние в нём. Прямо внутри — нарывает и болит. Только в эту секунду он может это заметить, но это четким снимком запечатлевается в его голове. Прямо в зрачке след остается.       Руслан задевает его плечом, когда ёрзает на дереве. Слегка касается рукой — кончиками пальцами по тыльной стороне ладони.       Электрический разряд.       Всё осознание на секунду кажется ясным и чистым. Весь мир оживает и Даня вместе с ним.       Как глоток воды посреди Сахары.       Хочется ещё.       Дай.       Дай мне. Больше.       Когда это касание исчезает, Даня вздрагивает и смотрит на него. В его глазах едва различимо какое-то бешенство. Какое-то... остервенение. Будто задет был какой-то невероятно чувствительный нерв — который и так до предела натянут был, а с этим касанием по всему телу импульсом болезненный прошёлся.       — А сам ты... как? — он сглатывает, и пытается скинуть с плеч внезапное наваждение. Его лицо горит. Руки мелко дрожат. Всё не на своих местах.       — Близкий человек в аварии погиб. Бабах и нет человека. Собирают его по асфальту, а ты в истерике смеёшься. Красивая картина, дэ-э-э. Что-то тогда пошло не так. Хотел пережить, как все, но оказался рядом не с теми людьми. Вот и влип. Всё тривиально. Куда тривиальнее того, что пошло после. Быть наркоманом — как самому себе иглы под ногти засовывать.       Даню передергивает от сравнения и он морщится. И чувствует совсем что-то странное у самого сердца.       Руслана невозможно было жалеть — хотя бы потому, что он выглядел куда сильнее многих. Заебаный и перебитый, но главное — живой. Он рассказывает о своей самой большой трагедии со спокойствием на лице. Его голос даже не дрогнул. Ни одного дерганного движения. Он совершенно спокоен. Даня завидует этому спокойствию.       Кашину жарко.       — И давно ты в этом?       — Скоро четыре года будет, — он опять усмехается болезненно, так, что под рёбрами что-то колет. — Но надеюсь, что нет, не будет. Может, наконец, вылезу...       — Ёбанный пиздец, — качает головой Даня, невольно тря щетину, хмурясь.       Его руки дрожат.       Блять, да что это?       Ему нехорошо. Его ведет. Слишком жарко, и дышать сложнее чуть ли ни с каждой секундой, со вздохом судорожным.       Это странное чувство у самого нутра. Странное, непонятное, будто скомканное. Жмет едва болезненно, но чем-то приятным отдает по всему телу.       Он смотрит на Руслана, и будто планеты сдвигаются. Будто появляется какая-то маленькая погрешность, которая меняет всё кардинально и резко. В этом Руслане есть что-то, чего не сумел разглядеть Даня в других, а глядя на него — почти сразу же выцепил. Одним резким движением, точной траекторией, продуманной схемой. Будто не впервые.       Рядом с ним все мысли терялись, а сердце билось-билось. Быстро-быстро. Весь мир переставал существовать, не то что какие-то там Данины проблемы и драмы. Они вообще теряли хоть какую-то значимость, пока они сидели рядом. Пока пульс стучал в висках, а образ Руслана казался чем-то запредельным.       Руслан болезненный, но невероятный. Такого страшно близко подпускать — никогда не угадаешь, что он может сделать. Но куда страшнее так и не подпустить его к себе близко. Не узнать, насколько его холод может быть обжигающим, а касания — вылечивающими.       Руслан кажется одним сплошным противоречием, и это сладко так, тягуче едва, на пальцах тонкой липкой ниточкой жидкого мёда.       Спасибо этому миру за Руслана.       — Что у тебя со взглядом? — его голос будто врывается в его голову с ноги. Без стука. Просто резкой волной. И от него мурашки по коже.       — А что с ним? — Даня отвечает тут же, и слышит, что голос у него хриплый.       Блять.       Господи, ну куда хуже-то...       — Странный, — он пожимает плечами и внезапно улыбается. Улыбается так невероятно нежно, внезапно ласково, что у Дани внутренности буквально выворачиваются. И становится не по себе.       Всё тело горит. Изводится буквально. И мир плывет. Впрочем — чёрт с ним, с этим миром. Главным было лишь то, что образ Руслана четкий до одури. Скулы эти, губы, глаза глубокие. Его невероятное лицо. Его невероятная худоба. Это стоило всего.       А Руслан смотрит в глаза Дани и видит там сплошную чернящую пропасть. Темную, затягивающую и безумную. Пугает она едва, скорее к себе тянет — вполне так добровольно, кстати. Руслану рядом с Даней тепло и хорошо по-странному. Не хочется ни колоться, ни закидываться. Ничего не хочется. Только сидеть вот так, тепло его ощущать, в какой-то степени — силу. Даня высокий с широченными плечами.       Даня, конечно, не для этих рейвов. Даню бы на журнал обложки, да костюм на него напялить.       Но это всего лишь «бы». Даня был не на обложке журнала, а вот здесь — рядом. В одежде от адидас, и это даже подцепляло как-то.       

Это больше, чем просто чувство       Это больше, чем просто боль.

      Случайное касание — доза электрического заряда в вену. И в этом даже что-то есть. На какую-то степень (неопределённую) это даже лучше наркотиков. Это вообще лучше. Подстегивает и изнутри рвет.       И это так странно.       Кожа горит. Жарко. Душно.       Кашину хочется схватиться за майку Руслана, прижать к себе и целовать-целовать-целовать. Остервенело и отчаянно, будто они оба пропащие и терять им действительно уже нечего.       Это чувство странное изнутри его рвёт. Просто не умещается и наружу взглядами этими проникает.       Это его заинтересованность в Руслане — нечто из ряда вон выходящее. Нечто неопределенное.       И только ради таких моментов, конечно, стоит жить.       — Ты со своей девушкой случайно не из-за наркотиков расстался? — Руслан вообще не знает, с чего спрашивает такие личные вещи. Это, наверное, и не его дело.       — Нет, — Даня покачал головой и облизал пересохшие губы. Этот жест отдается в Руслане странной тяжестью. — Мы расстались, потому что не любили друг друга и искали что-то другое.       Вроде, тривиально.       Вроде, заезженно.       Но от Дани это красиво. Но от Дани такое даже слышать не противно.       От Дани вообще ничего не мерзко услышать. Просто из-за того, что в нём что-то выше красоты. И это спасёт любую, даже самую пропащую ситуацию.       — Но я сейчас ничего не ищу, — внезапно продолжает Даня. — Потому что за столько попыток нихуя не нашёл. В итоге, я просто устал.       Он говорит глядя прямо в глаза.       И в этих глазах Руслан видит немой крик: «спаси меня».       Хочется коснуться пальцами его щеки, провести по жесткой щетине, а после уткнуться в ключичную ямку и тяжело-тяжело выдохнуть, понимая, что тяжесть эта у них на двоих.       В этой абсолютной тишине их пульс даже расслышать можно.       И он будто бьется в такт. И будто слышно в этой тишине их сказанное в унисон:       «успокой меня».       Прибитые к берегу штилем отчаяния.       Отброшенные штормом случайности.       Они смотрят сейчас друг на друга и видят грань — ту, до которой некогда сами не смогли дойти (во благо себя).       В Дане — в его чернеющем зрачке, в этой тьме пожирающей — видны все его боли. Видна та грань: между жизнью и смертью. Виден самый банальный способ суицида, но он — громче крика. И тише просьбы о помощи.       В Руслане — попытка уйти от себя навсегда. От окружающего и вообще мира. От прошлого и будущего. Позабыть прошлое. Уничтожить будущее. Жить одной секундой — ровно той, которая прямо в этот момент. Жить этим настоящим. В Руслане — наркомания со стажем, как попытка кинуть вызов судьбе. Он проиграл.       Как и Даня.       Эта грань — тонкое лезвие ножа. Едва поблескивает, острым лезвием водит по ладоням, тупой стороной по горлу. Но та обратная сторона — она по-прежнему близка. Всего-лишь поворот на сто восемьдесят градусов — и нет ничего.       Это эхом отдается в голове. Дрожью в ладонях. Страхом у горла самого — тошнотворным комком.       «коснись меня».       В горле будто железная пластина — она мешает выдыхать, и вкус этот отвратный на самом языке. Жесткие концы в самую гортань упираются. Режут. Это — протест. И Даня понимает, что его не нужно спасать...       как и Руслана.       Свет этой ночи касается кожи. Свет этой ночи прожигает в сердце дыру — её уже не заполнить как пустое пространство изнутри. Это — клеймо. Живой опечаток. Крик.       Свет этой ночи — красивее неона. И он касается его кожи. И он превращает его кожу в фарфор. Керамику. Тонкая ручная работа, как некогда было с его внутренностями — стекляшки, да и только. И не было боли, пока этот фарфор звонким стуком отдавался в нём. Вообще ничего не было, только этот немой крик в головах их обоих...       «у с п о к о й м е н я»       Судьбы не существует.       Любви не бывает.       Весь мир — иллюзия.       Губы Руслана по ощущениям такие же, как и на вид — мягкие, чуть обветренные, суховатые, горячие.       Отчаянный рывок вперед — границы потрескались. Это зеркальное отражение реальности — сто трещин на нём. Звук стекла. Сотни осколков под ногами.       Не хотелось оправдывать себя наркотиками. Себя вообще не хотелось ничем оправдывать — так случается. В один момент всё идёт не так, как надо, но этот внезапный жар сжирал Кашина. А ему хотелось жить — использовать второй шанс Господа Бога на максималках.       Чужая широкая ладонь на черной ткани футболки — Руслан от него едва вздрагивает, но даже на миллиметр назад не отступает. Потряхивает.       Белый — чёрный.       Убитый — беженец.       Совершенно разные, прибитые друг к другу несчастной случайностью... они уже не могли убежать от этого.       Лицо чуть покалывает его жесткая щетина, но как он целуется... это стоило всего. Это стоило этой колкости, это стоило холода ночи, это стоило жесткой кроны дерева, о которую он содрал ладони. Он целуется как в последний раз. Он целуется как пропащий и с таким диким отчаянием, что этим хочется задохнуться. Его мягкие губы. И пахнет от него.... спокойствием. Внезапно.       Касания у него холодные, резкие, но от каждого — выдох рваный и дерганая попытка не свалиться с этого чёртового дерева. Тут не особо устойчиво. Чужие ладони широкие сначала по ткани майки — сминают, задирают, и кожу ветер холодит. И целует-целует. Как поцелуй смерти — с трудом воздуха можно глотнуть, но он просто забывает об этом.       Губы мягкие, теплые, выдохи рваные.       Ладони уже более теплые — прямо по коже, под майкой.       Хорошо. Правильно...       ничего не хочется, кроме Дани.       Даня касается суматошно — не знает, куда руки уместить, чтобы успокоиться. Нет, уже не хотелось этого. Хотелось по всему телу — рваными дерганными касаниями, выдохами горячими и чуть ближе к нему прижиматься.       Чужие руки на затылке, к себе сильнее прижимают — будто не дают отдалиться, но на деле это Даня его не отпускал. Не хотел. Чужой горячий холод — роднее и нужнее. В этот миг он забывает вообще обо всём.       Даже о той реальности, к которой ему нужно будет вернуться. Забывает о своих болях и трагедиях. Выпадает из реальности, пока чужие пальцы в волосы зарываются, а Руслан отвечает остервенело и дёргано едва.       На улице холодно в одной майке. На улице так адски холодно, но Кашину по-прежнему нечем дышать. Его по-прежнему изводит этот жар по всему телу. В каждой клетке — скользя разгоряченными ладонями по коже, получать реакцию на каждый сантиметр влево-вправо.       Не существовало проблем.       Было здесь и сейчас. Миг-секунда — настоящее-прошедшее.       Настоящего не было.       Было прошедшее. Был один лишь миг, который отступал с такой же скоростью, что и наступал — и превращался в прошедшее.       Судорожный выдох и дерганное касание, когда он чуть отдаляется — дышится тяжело, а сердце бьется-бьется. Будто по ребрам ударяется. Ещё чуть-чуть и сломает их.       Руслан ощущает, что кончики пальцев у Дани по-прежнему ледяные — и контраст этого его холодного-горячего касания по нервам бьёт. Неправильные ощущения. Правильное восприятие.       Руслану хочется залезть в себя руками, вынуть все органы и ответ на вопрос: «Что он сейчас чувствует?».       Он не знал. Просто из-за того, что мира за гранью наркотиков не было. Он не мог разобраться в этих своих чувствах. Но это чувство — переполняло его. Билось в жилке на руке, импульсом в голове, рвалось наружу. Хотело обзавестись именем. Но Руслан не знал, было ли у этого имя. Просто не знал. Мир за наркотиками — серый и без чувств. Но сейчас мир за гранью — Даня.       Даня со своими рыжими волосами, белой футболкой и крутыми татуировками. И этот мир заставляет чувствовать. Чувствовать что-то за гранью. Что-то, что то ли болит, то ли ущемится у самого нутра, то ли ещё черт знает что.       Момент подвисадет и тянется вечно. Не имея временных периодов и настоящего-будящего он просто есть. Витает в воздухе этим сдавленным жаром.       Что это?       У этого есть название?       Если бы Руслан толком знал.       Что-то подобное было, когда ему очень даже так искренне полюбилась жопа его одноклассницы. Проблема была в том, что в комплекте была ещё сама одноклассница, а ещё у неё были сиськи (как будто что-то плохое) и ещё рот, которым она говорила. В общем, ничего у них тогда не вышло.       Наверное, неправильно было сравнить жопу одноклассницы с поцелуем из самых таких настоящих чувства — который до сих пор на губах ощущается мешаниной холода-тепла и странных запахов.       Нет, это было куда лучше.       Выше.       Сильнее?..       Сердце заходится, будто он под спидами, но он ничего сегодня даже не принимал. Просто не было настроения. Но теперь ему кажется, что он определенно чем-то закинулся, иначе как объяснить счастье внезапное, улыбку дураковатую и ритм сердца запредельный.       У него такое бывает только от колёс.       Но сейчас он не под колёсами.       Сейчас он в руках чужих — и касание это заводит сердце как двигатель Теслы.       И это... чувства. Настоящие. В живую — без стимуляции.       Просто резкая лавина. Он чувствует.       Ни Даня, ни Руслан понятия не имели, что они должны были, блять, делать.       Просто зависли в таком положении. Руки Дани на его спине, руки Руслана — в его волосах. Их губы в двух сантиметрах, и дыхание обжигающее буквально по коже проходит.       А на душе внезапно становится хорошо.       Грустная история, на самом-то деле — так думает Руслан.       А Даня говорит прямо вслух — видимо, он уже искреннее считает, что всё самое худшее озвучено было, поэтому теперь официально терять было нечего. Ну, максимум ему по ебалу дадут с локтя. Но он хотя бы полапал это худощавое произведение искусства, прямо под пальцами ощущая выпирающие позвонки.       — Это похоже на всратую драму-комедию.       — Нет таких фильмов.       — Ты отсталый, что ли? Есть, конечно.       — Смерть моего друга в передозе можно считать этим? Это было смешно, но грустно.       Даня усмехается.       Смешно, но грустно — это то, что они только что делали. И то, что это понравилось им обоим (так думал Даня)       Не задумываешься о своей ориентации двадцать пять лет, искренне считая себя натуралом — ну а что, разве по-другому вообще возможно? А потом целуешься с худощавым наркоманом и весь мир меняется. Просто вся жизнь уже кажется другой. И сам ты другой. В принципе, сейчас не было ему дела до «другого». Важна была лишь правильность и внезапное спокойствие.       Чужая рука соскальзывает с затылка к грудной клетке — прямо там, где сердце бьется. Сильно. Громко. В такие моменты жалеешь, что не знаешь азбуку морзе — кажется, что в этом стуке явно что-то зашифровано.       Абсолютно странно.       Абсолютно верно.       грустная история.       Пришёл обдолбаться веществами, а в итоге обдолбалбся собственным восприятием всего происходящего.       Бывает же.       — Не советую тебе менять стиль, выглядишь пиздато.       Руслан кидает эту фразу резко и почти что не к месту. Проскальзывает руками у грудной клетки, чуть ниже, к животу — Даня от этого касания невольно напрягается. А потом убирает руки и спрыгивает. Из-под рук Кашина ускользает тепло резким рывком, и это его даже возмущает.       — До встречи, — он поправляет свои волосы и отдергивает футболку. Выглядит так, будто ничего не произошло.       — Стой, а...       — Уверен, без контактов ещё увидимся. Тогда и решим.       Он пожимает плечами. И уходит.       Вот так просто. Оставляет Даню с этим полным чувством неудовлетворенности, но, вместе с тем, с каким-то спокойствием. Будто всё сейчас уравновесилось и он нашёл своё лучшее отвлечение.       Он широко раскрытыми глазами смотрит, как чужая тощая спина скрывается в этой ночной темноте совершенно пустого леса, и что-то едва саднит под ребрами. Но не от боли, нет.       последняя его фраза звучит как обещание.       И ему кажется, что всё зависит только от него.       

***

Я пришел на дискотеку, чтобы снять тебя и стресс Знаю, каждая девчонка любит только евродэнс

      Он отдавал себе отчет полностью в масштабах этого пиздеца. Просто скрывать уже было нечего. Он целовался с мужиком, и ему понравилось. Понравилось до каменного стояка, до жара по всему телу, до странного ощущения правильности.       Такого не было ни с кем.       разве нужно ему что-то ещё?       Но, конечно, он достаточно долго сидел на месте, не решаясь ещё раз туда прийти. Кто знал, к чему это всё может привести. Да и вообще, на какую-то малую часть он искренне надеялся, что его попустит. Что он не захочет его видеть, что он не.... не захочет его в целом. Он признался себе во всём, но искренне надеялся, что это пройдет.       Но нет, это не прошло ни через день, ни через два.       Даже когда его разум был идеально чист, он всё ещё понимал, что ему это надо.       И косые эти взгляды Лизы, и её замечания по поводу «ты изменился» — всё это поддевало его изнутри. И он понятия не имел, был ли смысл убегать от себя и правды.       Его не попустило через неделю.       И он шёл туда с одной целью. Он признаётся в этом себе, но от этого, конечно, не легче.       Руслан будто специально дал ему время на подумать — или же тогда он сам не определился. То, как он резко соскочил с этого бревна, как глянул из-за плеча. И голос его — странный такой, низковатый. Всё тогда было странно. И невероятно.       В этом тесном пространстве о него трется какая-то девчонка. Но ему уже меньше всего нужна девчонка. Если на прошлых у него ещё что-то там мелькало в голове по поводу быстрого перепихона с какой-нибудь недо-лолитой (им девятнадцать, но на вид шестнадцать), то сейчас — нет.       Он хочет увидеть эти глаза прямо перед собой, под руками это тощее тело ощутить и голос его — пускай горло этим голосом ему перережет, перекроет кислород, но ему надо-надо-надо.       Надо забыться в Руслане. Только он давал стопроцентную гарантию того, что он перебьет все эти мысли. Всю эту тяжесть, странность, непонятность. С Русланом будто все вопросы находили свои ответы, будто все беды прекращали своё существование, а проблем и вовсе никогда не было.

И если снова мы вместе, то я хочу встречать рассвет Под звуки техно и рейва опять зовешь меня куда-то вдаль И тебя даже не смущает, что на мне сплошная паль

      И опять — касание. Оно прожигает. Его голос четвертует.       Почему всегда находит Руслан, а не наоборот — Даня не знал. Или он просто позволял себе быть найденным. На фоне других он вообще казался темной лошадкой — и вовсе не из-за темных волос, чернющих глаз и темной одежды.       Его лицо в свете неона — дыхание пропадает, а сердце снова бьется ещё сильнее, хоть его разум и так уже не чист, и, казалось, что биться сильнее просто некуда.       У него огромные зрачки. Огромные синяки под глазами — как будто только с марафона. А может так оно и было.       Его улыбка — швом свежим по коже. Вроде, не смертельно, болит-ноет. Но ощущается. Руслан в свете неона прекрасен как никогда. Его уставшее лицо и изнеможенные глаза. Этими глазами можно было призывать к суициду. Он вообще выглядел как сплошное правонарушение — и далеко не только своим образом жизни.       Сейчас казалось, что выбор уже был сделан.       Если их первая встреча — случайность, вторая — попытка достучаться, то с третьей уже всё было ясно. Она была совершенно осознанна, и Даня даже признается себе в этом.       И это, в принципе, было изумительно.       На вороте его майки висят очки солнцезащитные. Но они не уходят сразу. Перекидываются парой фраз, Руслан что-то пьет, смеётся, шутит — когда не очень, когда очень. Смотрит на всех сразу, своим прищуром блядским каждого здесь осматривает. Его улыбка такая... невероятная. Она всё больше похожа на оскал сумасшедшего, чем на улыбку, но в этом и была вся очаровательность Руслана. В его непонятности. В его неосознанности.       Даня выпивает стакан энергетика и ещё какой-то жижи странной — вроде даже алкоголь, но он хуй знает. Вообще весь мир начинает всё больше стираться, а проблем вообще не существовало. Он был нереально въебан, а рядом находился Руслан — и это усилило эффект в несколько раз.       Смех у Дани звонкий, и когда он улыбается — похож на доброго мишку. На доброго мишку-наркомана. Никто не идеален.       Кажется, что танцпол уже горит. А Кашину не кажется, что он, блять, сейчас сгорит к хуям. Душнота у горла самого стоит и ему так невероятно жарко.       Руслан задевает его плечом, пытается пробраться вперед. Задевает бедром Даню.       И в этот момент Дане кажется, что ему шестнадцать, но это касание случайное — невероятное. Он сглатывает шумно, трет глаза и пытается напомнить себе в тысячный раз, что тут сотня людей, и это касание — случайно. Но в нём первобытное желание схватить его за эти узкие бёдра и за шею укусить. Руки его костлявые зажать, губы в вечной блядской улыбке растягивающиеся зацеловать. Прямо посреди этой толпы, в которой тысячи людей танцуют под спидами, трутся друг о друга, кто-то даже целуется или ещё что делает.       А голос Руслана в этом неоне— он его отрезвляет. А взгляд этого чертовски болтливого наркомана (его рот не затыкался, серьезно) его буквально полосует.       — Пошли на хуй отсюда, там у одного чувака передоз вроде, не хочу на эту всратую драму комедийную смотреть!       Даня лишь кивает. Он хватает чужие очки со стола, и снова позволяет Руслану идти впереди. Лишь из-за того что наблюдать за ним с любого ракурса — это что-то.       Они оба знали, что означала эта их встреча. Ради чего они пришли, и не хотелось уже разговаривать о смысле жизни, своих несчастьях (в конце концов, Руслан вполне так наговорился в здании, казалось, что он с каждым пересечься успел, кинуть пару слов, засмеяться громко-громко).       У самого выхода Руслан едва застопорился, надевая очки. Даня притормаживает, толкает его собственным плечом и незаметно (для других) скользящим движением проходит по спине, талии ласково касаясь. Руслан весь подскакивает, но быстро берет себя в руки. Он шутливо ударяет его локтем под ребра, и Даня смеется. Глаз Руслана не видно, и это даже обидно.       Хочется сорвать эти блядские очки, чтобы в глаза ему смотреть. Его глаза — это вообще его золотое достояние считай. Но Руслан и Даня просто вываливаются из этого места. Недвусмысленный жест по спине, взгляд Дани краем глаза — Руслан ловит это и ему нравится.       Даня цепляет на себя очки одним резким движением. Огромных зрачков не видно. Ничего не видно. Даниил идет вперед, задевает его плечом, усмехается по-блядски — весь мир перестаёт работать, а Даня расплывается в самой странной улыбке.       С такси прямо в центр — водитель смотрел косо. Очки скрывали огромные зрачки, но их долбанутое поведение за версту воняло препаратами. Руслан сидел на переднем сидении, смеялся громко и отвечал на каждый вопрос с задором.       — С вами всё нормально?       — Нет, чувак, — он звучит как какой-нибудь крутой репер в этом его крутом клипе. — Нормально мне было вчера, сейчас даже Иисус бы у меня отсосал.       Кашину могло бы быть стыдно за него, но он только смеётся на заднем сидении. Хватается за живот, валится на сиденье, утыкаясь лицом в обивку.       Это всё так странно.       — Не умри, бро.       Даня улыбается. Нет, он больше не хочет умирать.       Сейчас он готов даже смерти это в лицо сказать: «чувак, я хочу жить, веришь?».       Ему бы не поверили, но Даню счастье изнутри разрывает.       Руслан шутит на тему русского репа. Таксист даже смеётся, а Даня зависает на профиле Руслана. На его губах и скуловой кости. Его растрёпанных волосах. Захотелось коснуться, погладить, хотелось... его.       Какой-то клуб, какой-то кальян.       Даня впервые что-то делает, даже краем осознания не думая обо всём. Он только смотрит на Руслана. И в нём находит центр своего мироздания.       К стене прислоняясь — ладонью по шершавой поверхности. Ноги не держат, мир трескается, лицо Руслана прямо перед ним.       Они въебанные, им настолько на всё абсолютно всё равно, что вообще ничего не имело своей ценности.       Центр танцпола — никто никого не видит. Тут, конечно, всё поприличнее. Все притворяются не такими обдолбанными и качество алкоголя здесь чуть выше. Но Кашину нет дела до алкоголя, он видит Руслана в свете неона и его угловатость, и это бьёт его под дых.       Им обоим можно было бы снять двух красоток. Даня видит, что Руслану это будет легче легкого — с его-то лицом. Как и Кашину. Но не хочется каких-то там незнакомых девушек. Не хотелось даже думать об их истинной цели этой встречи, но именно она и была самой желанной. Через силу надо было признаться хотя бы самому себе.       Дышать чуть ли не в лицо, случайное касания — задеть бедром, рукой, взглядом.       Неон простит всё. Ничего не понять в этой толпе — тут ещё больше людей. Тут ещё более душно.       Вечер пятницы им помогает, как ничто другое.       Острая коленка меж ног, Руслан позволяет себе лишь на секунду вплотную прижаться, выдохнуть в шею горячо и рукой провести по животу. Даня дергается и ощущает, как жар поедает изнутри его органы.       Он снова отдаляется.       Остаётся незамеченным для всех и вся.       кроме Дани.       кроме неона.       Его блядская улыбка — она такая карикатурная.       Даня с будущим и планами. Перспективы и деньги. Даня единица этого общества, а Руслан просто красивый наркоман. И это было великолепно.       В глазах горит громкое:       «я хочу».       В телефоне кончилась зарядка.       Рукой по стене, по-другому на ногах не стоится. После клуба дышать, кажется, вообще нечем — душнота преследует его до последнего. Опираясь руками на парапет у реки. Ночная прохлада успокаивает, но как только к нему подходит Руслан, становится так близко, что кожи его касается едва — Даню снова передёргивает от контраста.       — Дикая хуйня, — на выдохе говорит Руслан, утыкаясь взглядом в воду. Его потряхивает. Его отпускает. Как и Даню. Но они не готовы отпустить друг друга. Не этой ночью. — Слушай, а ты случайно не чей-то сын?       — Какая разница, — Даня странно дернул плечами, будто стряхнул что-то. — Поехали...       — Куда?       — Ко мне.       Руслан, кажется, подвисает на минуту. Но, в любом случае, они оба знали о своих целях — или хотя бы догадывались.       — Вот так просто? — он искривляет голос. — Блин, а где там айфон, или цветы, или ну не знаю, мы же приличные люди.       — Ты был под кислотой полчаса назад.       — А чо, приличные люди под кислотой что ли быть не могут? Все вы такие, тупые спермобаки. Вызовите кто-нибудь Никсельпиксель       Даня смеётся.       — Вызови лучше такси.       — Блять, пиздец, тебе ещё и такси оплатить? Я думал, вы обеспечены... И тут наёбы...       — Не наёбешь, — начинает Даня, шлепнув по заднему карману, удостоверяясь, что кошелек на месте, — не проживешь.       — Вот это цитаты глубокомысленные, — Руслан кивает, чуть хмурясь, доставая телефон.       ночной Питер им всё простит.       И то, с какой улыбкой Даня смотрит на него в пол оборота — это он тоже простит.       Странная нежность разливается около самого сердца.       Они едва касаются руки друг друга и тут же — улыбка широкая, которую каждый спрятать пытается.       Такси, тишина, очки сползли на нос — зрачки по-прежнему размером с галактику. Их сердца бьются сильно-сильно.       Улыбка как сквозная рана — поддевает что-то внутри. Щемит.       Всё заведомо понятно им обоим, едва они переступают порог чужой квартиры. Блядская усмешка Руслана не выходит у Дани из головы. Он закрывает дверь, наблюдая, как тот идет почти ровной походкой к окну. И замирает вот так.       Он смотрит на него — из груди вырывается тяжелый дерганный выдох. У него в голове не умещается то, как он может так сильно его хотеть. Впервые его в жар кидает, впервые у него даже руки дрожат. Впервые чей-то образ выбивает землю из-под ног.       Он смотрит на Руслана против света. Его силуэт темнеет, становится ещё более угловатым. Свет луны буквально четкой линией очерчивает его — плечи, руки, бедра, ноги длиннющие. Это всё так эстетично, что Даня невольно задерживает дыхание.       Очки падают на пол с громким стуком. На этот шум поворачивается Руслан. Его темные волосы зачесаны на правую сторону, но несколько прядей спадает на лоб. Его лицо совершенно спокойно. Он настолько нейтрален, будто находился вообще не здесь.       — Классная квартира, — говорит он, ещё раз смотрит в окно и подходит ближе к Кашину. Ноги подкашиваются сильнее. Он обессиленно опирается о кресло одной рукой. — Со стороны это и вправду какая-то драма, — продолжает он, подходя ближе. Десять сантиметров. Эта разница душит — хочется ближе.       — Да нет, — Даня, собрав все последние силы, качает головой. — Драмы больше нет.       Говоря эту фразу его едва попускает. Драмы и вправду больше нет. Внезапно, отпускает от прошлого и воспоминаний. От тяжести прямо на плечах и вечных галлюцинаций. В один момент всё рассеивается и не остается ничего. Только идеально чистый разум. Только способность судить о ситуации здраво.       И Даня может уже признаться самому себе, что рядом с Русланом и вправду легче. Просто дышится спокойнее и тревожность куда-то пропадет. Нет всех этих безосновательных поводов кидаться в страх о своём будущем, да и вообще о себе. Просто всё на своих местах — рядом с Русланом.       Это ощущение между ними — натянутая леска.       — О, ну, я рад, что смог тебя отвлечь, — он усмехается, чуть прищуриваясь.       Рваный выдох стрелкой сквозь воздух. Ожог на коже.       — Нет, — с трудом отвечает Даня, ощущая, как собственный жар его же и сжигает. Как он уничтожает. Как воздуха становится всё меньше — будто толчок к необдуманному, лишь бы сделать шаг. — Ты не отвлечение, — он качает головой.       Он протягивает руку, резко хватая за талию, прощупывая под пальцами выпирающие позвонки, и притягивает к себе.       Выстрел.       Руслан смотрит на него широко-раскрытыми глазами. На деле они оба не совсем понимали, чего они так отчаянно хотели друг от друга. Что им требовалось и к чему они шли все эти их встречи, поэтому любое движение кажется роковым. Поэтому никто из них полностью не уверен, и чужой шаг — ружье, которое может выстрелить в любой момент.       Выдох чужой по шее скользит, целуя едва ощутимо.       Лунный свет утончает черты чужого лица.       И оба они друг другу прекраснее кажутся.       Никто из них не знает, к чему стремиться. Чего хотят друг от друга, хоть и казалось, что всё давно было решено. Чувство правильности и тепла — всё решило за них. Выдох рваный, обжигающий — звучал за них вместо всех слов.       А им оставалось только принять.       Оба лишь частично понимали, к чему они пришли. Малой частью осознавали, что да, этого они и хотели. Но только в этот момент со скрипом легким смогли принять.       Рядом всё становится легче. И начинает казаться, что они всё переживут.       — Излечи меня, — хриплым голосом в темноте, рассекаемой только лунным светом. Слова Дани тут же тонут, но остаются налетом вечным где-то глубоко внутри.       Рваный выдох терзает грудную клетку Руслана, он обхватывает чужую шею неуверенно, но едва касается чужой шеи — и стальной хваткой держится. Смотрит прямо в глаза. Смотрят, будто ждут того самого выстрела. Вот-вот выстрелит, и тогда... можно будет отдавать последнее.       Дрожь по спине. Мутнеет в глазах. Очки, висящие на вороте майки Руслана, неприятно вжимаются в ключичную ямку. Даня это замечает отдаленно сознанием, когда он полностью сконцентрирован только на Руслане.       — Это какой-то блядский даббл хэдшот.       Голос Руслана содрогается, но присущая ему усмешка никуда не девается...       и его губы по-прежнему такие же мягкие.       Этот поцелуй выбивает землю из-под ног, и Руслан отчаянно хватается за чужие плечи, чтобы не упасть. Хоть Даня и сам стоял еле-еле, но он понимал: рядом с Русланом невозможно было упасть. Никак. Поэтому он обнимает за спину крепко-крепко. Мощной хваткой, такой, что Руслан невольно затаивает дыхание — дышать в таких объятьях становится сложнее, но это и было обольстительно.       Даня берет его лицо в ладони, чуть отдаляя. Руслан открывает глаза чуть погодя несколько секунд. И смотрит в ответ. Дыхание сбивается за один момент. И чужой взгляд его пожирает.       Этим жестом он будто проверял правильность всего. Но Даня видел его глаза. Но Даня видел его взгляд и он понял: к черту правила. Всё было заведомо понятно.       Руслана будто обдает струёй кипятка, когда Даня целует в шею беспорядочно, с нажимом и влажно, руками под майку забирается и дышит тяжело. Ощущает его ладони большущие. Как губы по шее скользят, будто дыры оставляют сквозные — и сердце к горлу подскакивает. А потом к пяткам. За это время оно успеет пробежать целый марафон — гарантировано.       Шаг назад, ноги заплетаются. Рядом с Даней ощущаешь себя внезапно в спокойствии. В полном чувстве защищённости. И все чувства страха за себя исчезают.       Даня чуть вперед подается, и Руслан едва ли ни с ног падает на большущие кресло. Большое для одного. Маленькое для двоих. Даня нависает над ним, опирается одной рукой о спинку, а другой убивать продолжает — касается, трогает, гладит.       Дыхание сбитое в шею и ключицы. Запах его голову кружит и не дает сердцу и минуты отдыха. Оно слишком безумно в его груди бьется.       Даня упирается коленом меж ног, облизывается и смотрит сверху вниз.       В этой темноте, в такой позе, Руслан отчётливо видит, какой тот большущий — плечи эти широченные, руки мощные. И внезапно становится хорошо. Чувство удовлетворения прокатывает по всему телу.       Руслан поддевает пальцами края футболки Дани. А потом тот начинает раздеваться. И даже лунный свет будто меркнет. Всё меркнет и Руслан следит, как белая майка падает на пол. Не успевает моргнуть, как чужие ладони скользят по обнаженной коже на боках, гладят напряженные косые мышцы и, задевая футболку, тянут её вверх. Руслан лишь безвольно руки вверх поднимает — позволяя снять её.       Даня позволяет себе лишь на пару секунд зависнуть на нём — на ключицах этих четких, ребрах едва выпирающих, подтянутом прессе. Невероятный. Очаровательный. Какой же он, блять, превосходный.       И Даня снова целует. Навзничь. Одним резким движением, руками трогая-гладя, доводя до дрожи. До странной эйфории, которой не было ни разу ни с кем до него. Даже с наркотиками такого не было — чего греха таить.       Даня прижимается к нему. Его горячая кожа — как приз за страдания Руслана. Слишком хорошо, тепло... защищённо. Даня нависает над ним подобно медведю, целует, едва щетиной покалывает, и руки везде буквально.       Всё сложнее дышится, сложнее думается.       Сложнее, но...       легче.       Руслан обхватывает чужие бедра ногами, к себе теснее прижимая.       Руслан сжимает рукой обивку дивана, а другой по коже едва ощутимо ногтями проводит.       Его пальцы заплетаются, когда он расстегивает чужой ремень. Звук ширинки выбивает из Руслана дерганый выдох, и он помогает Кашину снять с него штаны — иначе бы это могло затянуть на минут пять.       Руки Руслана обнимают за шею, потом — ниже. Гладят по спине, трогают, гладят. Дрожать заставляют сильнее. И Даню потряхивает. Он переносит почти весь вес на руку, которой упирался на кресло и целует. Целует и ощущает, как его руки продолжат трогать-гладить-сжимать. Приятно. Горячо. Невероятно.       Поцелуй суматошный в шею — и Даня весь едва не подскакивает. Он закидывает чужие ноги к себе на плечи, а сам опирается руками на кресло, прижимаясь бедрами к Руслану. Поза по-прежнему ни черта неудобна, но его хоть трясет чуть меньше — точка опоры больше.       Он ощущает, как чужие губы выцеловывают, касаются без четкой траектории. Руслану хорошо от этих поцелуев, от касаний, от того, как он ближе к нему жмётся. Будто все видоизменяется от этого (хотя оно уже давно).       Его худющее тело. Он касается пальцами татуировок, дышит хрипло в макушку и целует за ухом.       Проводит рукой по груди, животу, ощущая, как под пальцами мышцы напрягаются, а потом неспешно обхватывает его член у самого основания. Он касается губами кадыка, а после широкими движениями языка проходит по всей шее. Руслан выгибается под ним, гортанно стонет и открывает шею — доверчиво. Дане этот жест голову сносит.       Мягко пальцами скользит по члену, гладя мокрую головку, сжимая у самого основания. Руслан под ним вздрагивает, порыкивает и легонько в кожу ногтями впивается — царапин не останется, и Даня впервые об этом сожалеет. Хочется его след на коже своей — как метка.       И он сам, не удержавшись, кусает за плечо — болезненно-болезненно. Так, что Даня весь напрягается. Рука Дани продолжает член ласкать, пальцами венок касаясь, уздечку поглаживая и ощущая, как от движения каждого Руслан вздрагивает.       Он нависает над ним своим телом, чуть сильнее к нему наклоняется — и жар его кожи перекидывается тут же на его тощее татуированное тело. Рукой трогать, ласкать, доводить до вздёргиваний. Губами плечи зацеловывать, шею вылизать широкими мазками, ощущая, как дыхание его утяжеляется. Как тот стонет прерывисто.       Даня на секунду замирает и чуть отстраняется — смотрит в его глаза туманные и не видит там ничего. Целует ласково — над бровью, в полуприкрытое веко, в щёку чуть-чуть щетинистую.       Руслан ёрзает под ним, соскальзывая одной ногой с чужого массивного плеча, отталкивает едва ощутимо — а Даня и подается на каждое движения. Выпрямляется.       Смотрит сверху вниз за его движениями. Он сдергивает его штаны одним резким движением вниз. Даня не может оторвать взгляда. Красиво.       Он следит за тем, как тот губами неловко головку обхватывает, смыкая плотным кольцом. Одной рукой за бедра хватается, другой ласковым движением к лобку. На секунду останавливается, беря глубже. Сначала нетерпеливо рукой обхватывает чужой член двигая в такт своей головы.       Большой, горячий — с трудом вмещается. Глубоко взять не получается, и он активно помогает себе свободной рукой. То сжимая, двигая от самого основания до губ, то чуть вниз перемещая, чуть сжимая и перекатывая в ладони яйца.       Хрипло гортанно стонет — Даня откидывает голову назад, двигаясь в невольном движении бедрами вперед. Одну руку кладет на чужой затылок, зарываясь пальцами в растрепанные темно-каштановые волосы, но не решатся нажать — всё на желания Руслана.       Он сам выбирает ритм и глубину. Медленно-быстро, глубоко (насколько вообще мог) — лишь головки губами и языком касаясь.       Кончить не даёт — и не даст. Даня это понимает, оттягивает чуть за пряди короткие на затылке и в глаза смотрит. Мрак ночной Русланово лицо расцеловывает, гладит — и Даня глаз оторвать не может. Наклоняется к нему, целует во влажный лоб. Ниже и ниже. Щеки зацеловывает, подбородок и у виска — как выстрел — целует ласково.       Чуть приспускается — прямо на пол, и Руслана за собой тянет. Тот будто в тумане — смотрит рассредоточено и двигается медленно, с нарочитой осторожностью усаживается на его бедра.       Даня касается. Всего тела — шеи, плеч, груди, живота.       Даня вздрагивает от касания каждого. Целует. Выцеловывает — дыханием своим обжигает.       Пол, наверное, холодный — но Руслану это не известно, а Кашину слишком жарко, чтобы он смог что-то здраво оценить, а уж тем более температуру.       Он касается губами его кожи, ласкает, дышит тяжело и рвано.       Даня за плечи его обнимает.       Рваный выдох — Даня лбом упирается в ключицы, пытается дыхание в норму привести, упокоить сдавленное ощущение в груди из-за подскочившего пульса и сбитого дыхания. Ладоням по бокам проводит — широкими своими, ласково касаясь.       Руслану кажется, что Даня — это его лучшее... всё. Более прекрасного он ничего не встречал.       Выдох разгорячённый. Хрип странный.       Пальцами его ласкать — медленно, тягуче-сладко, в глаза не отрываясь смотреть. Смазка по пальцам стекает, по внутренней стороне бедра — сексуально. Даня не отрывает своего взгляда голодного, пока двигается пальцами медленно-медленно, растягивая, лаская, заставляя вздрагивать-дёргаться. С ума сводя.       Руслан коленками острыми упирается в жесткий ламинант, пальцами жестко держит за идеально уложенную прическу, которая — спустя пять минут такой хватки — превратится в такую же, как и у Руслана.       Внутри жгуче-горячо, сжимается, теснится — уже буквально. Даня лично сам ощущает. Его разрывает непреодолимое желание. Мурашки по коже бегают, его потряхивает.       Кожу влажную выцеловывает, пальцами ускоряясь. Руслан едва царапает чужое плечо, коленки саднят едва, прижимает к себе теснее за голову, а Даня выдыхает рвано и всё в один момент пропадает.       Презерватив соскальзывает, руки трясутся, Кашину больших усилий стоит совладать с собой, когда руки Руслана по голове ласково поглаживают. На член он насаживается уже сам, целуя неприлично глубоко, сильнее руками обнимая, медленным движением бедер, помогая себя рукой, садится на него.       Даня входит короткими ритмичными толчками, крепко держа за талию, смотря прямо в глаза.       Дыхание сбивается ещё сильнее — до такой степени, что каждый вдох становится дерганным в попытке вдохнуть как можно глубже, потому что накатывающее чувство того, что ты вот-вот задохнешься мешает сконцентрироваться.       Руслан сам темп его подхватывает — с медленных на размашистые переходит, глаза прикрывает, дышит рвано, говорить в голос страшно, не хватит сил и слова внятного сказать.       Двигается плавно, ноги подкашиваться начинают, перед глазами темнеет — яркие вспышки прямо под радужкой.       Даня голову теряет от открывшегося перед ним вида. Выцеловывает чужие худощавые плечи, языком размашисто проводит. Солоноватый привкус чем-то едва странным на кончике языка самого.              Поцелуй жадный — до вспышек в голове.       Подхватить его под бедра тощие, чуть ли не кинуть в кресло это чертово, вжать в него и войти резко. Пальцы на бицепсах сжимаются сильнее, он откидывает голову назад и стонет громко.       Даня сжимает зубы, двигается кратко и быстро.       Втрахивать его в обивку дивана, упираться одной рукой в кресло, другой — трогать-гладить везде. Сжимать, шлепать. Двигать бедрами размашисто, сглатывать слюну набежавшую, дышать сбито и тяжело.       Входить до самого основания — горячо, узко, тесно. Превосходно.       Он замирает на секунду, опирается руками по обе стороны от него и смотрит прямо в глаза. От него веет жаром, кожа влажная, потряхивает.       — Ты пытаешься не кончить? — он усмехается опять по-блядски, нагло — так дерзко и красиво, что у Дани всё переворачивается.       Он молчит. Смотрит и молчит. И только спустя несколько секунд с нескрываемым тихим восторгом говорит:       — Ты такой красивый.       Воздух исчезает окончательно. Руслан смотрит на него во все глаза, руки едва соскальзывают с его плеч. Он даже не замечает, что ноги едва затекают на его плечах.       — А ты долбаеб под колёсами, — отвечает Руслан едва дерганным голосом.       Ситуация такая неловкая, но никто из них этого не замечает.       Даня усмехается.       Темп наращивает, бедрами до шлепка двигается. Мышцы на спине напрягаются — и Руслан трогает-трогает.       Кончает, закусив губу, помогая Руслану уже рукой. Закусывает чужую кожу прямо на плече — до боли саднящей, но на первом плане всё равно удовольствием. Ноги трясутся, всё тело как струна натянуто, напряжено.       Вырывается хрип странный, Руслан смазано в шею целует.       И всё хорошо.       Всё везде хорошо. Чувство спокойствия накрывает с головой. Пульс успокаивается.       Чужие ноги соскальзывают с плеч. Даня облизывает пересохшие губы и целует в лоб.       Всё правильно.       — Ты один живешь? — хрипло спрашивает Руслан, кладя ладонь на чужое лицо, не позволяя отдалиться.       — Сожительница есть, но она сегодня не придет, — он покачал головой, пытаясь отдышаться.       Лунный свет целовал в затылок. Руки Руслана обжигали, а его взгляд — выше всяких чувств. Ярче эмоций. Лучше... всего.       Даня позволяет себе утонуть в этом и забыть вообще обо всём. Не воспринимать мир как таковой, только эти касания и взгляды.       Все беды успокоились, трагедии ушли.       Драмы больше не было.       Только теплое его касание, взгляд невероятный и осознание, что всё давно уже прошло, а внутри нет чувства сквозной пустоты. Есть невероятно щемящая у сердца теплота, которая от нежности к ласке переходит. Который уместилась бы на ладони его, но по силе невероятна.       Обволакивает.       Тепло.       Правильно.       Кашину ничего не жалко отдать за этот момент. За чувство того, как у сердца щемит, когда он смотрит на Руслана.       На его невероятного Руслана.             Всё было на своих местах. И они нашли то, что искали — в очертаниях тел друг друга. В этих касаниях и поцелуях невероятных можно было захлебнуться. И это было единственным необходимым.