Красная молния

Широкий коридор общежития Витторианской Академии Жизни был как никогда заполнен учениками и их сопровождающими, которые суетились, что-то искали, тащили сумки, рюкзаки и футляры с чем-то. Большинство из них учились здесь не первый год, и они, даже десятилетние второкурсники, чувствовали некоторое превосходство над «первашами», родители которых постоянно вертелись вокруг своих чад; кто-то с гордостью за них, кто-то с радостью избавлялся, других лихорадило от мысли о том, как их малютки будут здесь жить совершенно без родителей. В дальнем конце коридора, у лестницы, над головами учеников показалась нестриженая голова, светло-коричневые волосы почти доставали её носителю до плеч. Утончённое лицо его полностью гармонировало бы с собой – заострённый, гладко выбритый подбородок, несильно выпячивающиеся скулы, прямой и тонкий нос – если бы не его глаза, которые хоть и были под цвет волос – такие же светло-коричневые – но своей выпученностью достаточно выделялись на общем фоне. Когда юноша продвигался, таща небольшую тряпичную с кожаными вставками сумку, он старался никого не задеть. Его светлая кожаная жилетка, немного истрёпанная, была застёгнута на половину пуговиц. Судя по тому, что он не бегал глазами по номерам, написанным на дверях комнат, знал, куда точно идти, и где его квартирка. Пока он шёл, совершенно никто не обращал на него внимания, все будто были очень заняты последними наставлениями своим детишкам. Вот он наконец остановился у двери с надписью «343», легонько улыбнулся, поворачивая ручку, и вошёл внутрь. Комнатка не очень большая, больше похожа на трактирный номер, но хотя бы свой туалет есть. Ну, как сказать свой, обычно в такие комнаты селили по двое, но юноша жил уже слишком долго здесь один, только лет семь назад помимо него был странноватый парень, которого спешно забрали из Академии родители, когда он поджёг постамент статуи в центральном дворе. Комендант в конце прошлого года ясно сказал, что обязательно подселит теперь кого-нибудь. Юноша немного нервничал, но даже представлять не хотел, кого же могут подселить. При этом, осматривая свои «владения», он улыбался, ведь эта комнатка оставила ему столько, пусть не всегда приятных, но таких родных воспоминаний… Въезд, домашние задания вечером со свечой, горе от плохих оценок, радость от пятёрок, первый и неудачный опыт готовки, взгляд на звёзды через украденную у первокурсника подзорную трубу (он её потом конечно вернул, когда увидел слёзы мальчика), первый поцелуй с не сказать, чтобы красавицей, но всё-таки… И теперь, вдыхая странный запах вымытого недавно дерева, юноша с облегчением кинул сумку на простенькую, но со вкусом сделанную, кровать и, смахнув невесть откуда взявшееся на плече пёрышко, подошёл к окну. Солнце на этой стороне вставало и ярко светило до самого вечера, так что просыпаться вовремя для парня вообще не было проблемой, а даже наоборот: приходилось после раннего пробуждения слоняться по коридорам общежития, потому что до семи – комендантский час – никаких выходов из здания. Можно подумать, это так сильно кого-то останавливало. Старшекурсники, одним из которых он теперь тоже является, находили много способов, как ночью вылезти из окон, сбегать пару километров в город, побыть там и обратно. Но у них хоть было, у кого побыть… В этот момент дверь открылась и громко ударилась ручкой о стену прихожей. В проёме, смутившись от того, что издал сильный звук, стоял типичный, на первый взгляд, заучка: обычные очки с деревянной оправой, любознательные глаза, сам не очень высокий и щупловат, завязанная под горлышко чистая рубашка, простые коричневые штаны, ремень из недорогой кожи. В руках он держал тяжёлый и старомодный чёрный портфель почти без заклёпок и подмышкой нёс какой-то бумажный чехол, длиной в свой рост. Но если получше вглядеться в его лицо, можно заметить какую-то нервозность, которую, может быть, ещё и можно списать на впечатление от Академии, но прыщавый нос постоянно во всю грудь вдыхал воздух, между тонкими губами изредка прошмыгивал острый язычок, парень часто перебирал пальцами в воздухе, а его глаза очень быстро пробегали по стенам и предметам в комнате. Он как будто хотел познать окружающую обстановку всеми своими чувствами сразу. - Ну привет, сосед! – очкарик сделал шаг вперёд и протянул далеко вперёд открытую ладонь, как бы ожидая рукопожатия. «Сосед» нехотя повернулся к нему от окна, подошёл ближе и скрепил знакомство, пожав руки. - Меня Адольф зовут, для друзей Альф или Ад, для мамки с папкой Адольфик. А тебя мне как называть? – он, не глядя и не отнимая одной руки, бросил тяжёлый портфель на ту же кровать, где уже лежала сумка. - А меня Айевель – с достоинством приподняв подбородок, ответил юноша и посмотрел на кровать, на которой его бедная сумка приплющилась от тяжести портфеля. – Ты ошибся, Адольф, это моя кровать, и была ею уже десять лет, так что будь добр, освободи её из-под гнёта своего массивного портфеля. Новый сожитель смущённо убрал руку и быстро перетащил пожитки к другой постели, а чехол поставил вертикально у гардеробного шкафа (да, Академия была более чем богата, чтобы позволить своим ученикам иметь шкафы в каждой комнате). После этого он задумчиво посмотрел на небо через окно и сказал: - Неплохой обзор, и угол наблюдения годный, я боялся, будут деревья загораживать, у вас тут их вокруг полно. - А зачем тебе что-то обозревать? Ну, видно отсюда главный вход в Академию и противоположный конец «академской подковы», женские общежития. Габриэлию, столицу нашу, отсюда не видать… - Ой, да зачем мне все эти наземные штуки, – отмахнувшись, перебил Адольф, – когда у нас через две недели наступает начало новой эпохи, Время Латтера! - Латтера? Это кто? – недоумевал Айевель. – Король какой-то, что ли, новый? Не слышал я про коронац… - Какой король, это звезда в созвездии Винограда, – опять перебил соседа Адольф и, быстро облизнув кончики зубов, начал развязывать чехол, доставая большое тёмно-синее полотно, на котором было много белых точек, в основном соединённых между собой. – Вот, иди сюда, смотри, – он разложил карту на столике перед окном и стал обводить пальцем несколько точек, похожих вместе на гроздь винограда. – Это созвездие, а вот внутри него самая яркая точка – звезда Латтера, её пятьдесят лет назад открыл гном с такой же фамилией, который жил и умер где-то в вашей стране Ровеллье. Я хотел бы съездить к нему домой и позаимствовать пару приборов, например, далескоп, это как подзорная труба у моряков, только на ножках, и видно в неё много-много звёзд. Сам гном, как и я, любил смешивать с ровелльским натинский язык, на нём разговаривали эпохи назад на вашей земле, если ты не в курсе, и он такой интересный, так много красивых слов, пусть и слова не склоняются почти. Голова Айевеля пухла от такой быстрой речи со множеством названий, и, хоть он сам и любил иногда вечерком постоять у окна и посмотреть на светящееся небо, сейчас он хотел уже свалить отсюда куда-нибудь в тихий садик, и даже повернулся к выходу, когда его снова окликнул Адольф: - А ты сам-то как, парень? Не первый год тут учишься, да? А родители где? Меня вот только что мамка провожала, пока я сюда не зашёл. По спине и лицу Айевеля пробежала мелкая дрожь, в голове стал закипать бульон эмоций, постоянно наплывавших на него в минуты воспоминаний о матери и отце. С одной стороны – горечь и злость от потери мамы, с другой – холодность и разочарование в отце, который все эти годы был одержим местью и искал виновных в трагедии, не только самих морских налётчиков, а ещё и людей из Министерии Магии, которые по его мнению виноваты в плохой охране берега. За ребёнком присматривала лишь Сабина, которую отец поселил в одноэтажном домике на окраине города, наверное, чтобы не мешалась. Мальчик с каждым годом всё чаще к ней убегал, искал поддержки и ночевал бывало там же. - Я нормально, Адольф. Матери нет, отца по сути тоже. И давай не будем впредь поднимать эту мёртвую тему, согласен? - Ой, дак чего же не согласен, конечно согласен, больше об этом ни слова. А девка у тебя есть? – как-то странно он посмотрел и снова легонько облизнулся. Юноша перебрал свои мимолётные связи, которые создавались у него в последние года, и заключил, что либо девушки у него настоящей нет, либо он её вообще-то не искал, о чём он не преминул рассказать соседу. При этом он отметил, что тот не такой уж и заучка, если так сразу спрашивает о женском поле. Да и вообще какой-то Адольф странно «свойский», легко общается. - Ну, брат, ты не расстраивайся. Я вот тоже долго без бабы ходил, – «Без бабы? н-да уж, слышать такое от очкарика более чем необычно…» – И, знаешь, буквально полгода назад поженился! У нас в народе с этим не затягивают. Нашёл до семнадцати жену – женился, не нашёл – тебе нашли. Я хоть успел, съездил аж в Сильварайт и там женой-умницей обзавёлся, а через неделю мне семнадцать исполнилось. Так я рад был, что сам найти успел, ты не представляешь! А то была там одна толстуха, она когда на меня смотрела, так облизывалась и подмигивала, что аж дрожь брала. Ой, да что я о себе да о себе. Мы тебе деваху-то найдём, заживёшь молодцом, а то ходишь и смотришь на всех как-то глухо, не эмоционально, не по себе становится. Тут Айевель, хоть и устал от болтовни, но улыбнулся. Давно он не встречал такой житейской заботы, пусть и прожил с Сабиной все каникулы. Она как-то не заботилась о его судьбе и делах любовных – не успевала. Часто уходила неизвестно куда и неизвестно к кому и возвращалась под утро. Хоть не упившаяся в хлам, а бодрая и красивая, но всё же. - Ну вот, ты улыбаешься, и мне радостно становится, видишь? – Адольф растянул улыбку до ушей и самозабвенно прикрыл глаза. – А с девкой всегда улыбаться будешь. Ну, наверное.