Переступить черту

— Джон! — Пол продирается сквозь кусты шиповника на узкую поляну посреди кладбища. Растения стоят так плотно, что пройти сквозь них, не порвав рубашки, почти не возможно. Пол цепляется тканью за острые шипы, и рука теперь противно саднит, на предплечье выступили капельки крови. — Джо… — ещё раз выкрикивает он, но затихает на полуслове. Леннон сидит на траве, прислонившись к стволу какого-то дерева и медленно выдыхает дым, его глаза закрыты, а по щекам медленно спускаются слабо мерцающие в предвечернем свете дорожки слез. — Пол? — Леннон открывает глаза и смотрит на Пола в упор, пустым, нечитаемым взглядом. Сейчас он совсем не похож на того Джона, которого он всегда знал. Когда Мими позвонила, чтобы сообщить, что Джон ушёл неизвестно куда ещё до наступления утра, или может быть ещё ночь пока она спала, или черт его знает когда, у неё дрожал голос. Обычно строгая и чопорная, даже суховатая Мими Смит, на проверку оказалось почти обыкновенной женщиной, которая жутко волновалась за своего непутевого племянника, но всегда хорошо скрывала это за маской напускной строгости. Пол непонятно зачем согласно кивнул телефонной трубке в ответ на просьбу хотя бы попытаться его найти, несмотря на то, что обладательница голоса по ту сторону провода очевидно не смогла бы этого увидеть. И нервным, чересчур каллиграфическим почерком, которым он писал только во время особенно сложных экзаменов, вывел на обрывке старого отцовского ежедневника имена тех друзей Джона, которым Мими уже успела позвонить. Он понимал, что это пустая трата времени, и Джон едва ли пошёл к кому-нибудь из своих приятелей, но все равно кивал и записывал, записывал и кивал, и оба этих процесса были в равной степени бесполезными. Пол пытался себя успокоить. На самом деле он изначально надеялся, что после похорон, на которых Джон категорически не хотел никого видеть, тот заявится к нему домой, или по крайней мере позвонит вечером. Но вечером никто не звонил, хотя Полу несколько раз и мерещился звук телефона в пустом коридоре… а наутро позвонила Мими. Между звонком тетки Джона и встречей с Джоном прошло приблизительно два с лишним часа. Все это время Пол метался по Вултону, стараясь представить, куда бы мог пойти Джон и одновременно стараясь не думать о худшем. Парни сидят совсем близко, в полной тишине — каждый думает о своём. Где-то высоко над их головами шуршат на ветру нагретые солнцем листья, — как перезвон маленьких глухих колокольчиков. Среди листвы изредка можно услышать и голоса притомившихся к вечеру птиц, негромкие, почти незаметные, они вплетаются в это шуршание, как лента вплетается в золотистые косы ребёнка. Легкий, едва ощутимый ветер ерошит волосы, ещё совсем недавно прилипавшие к вспотевшему от полуденного зноя лбу. Думать сейчас почти больно. Поцарапанное плечо Пола слегка немеет. Он не знает с чего начать разговор. У него как будто внезапно закончились все слова в мире. Несколько раз он порывается как-то успокоить Джона, сказать ему, что понимает его чувства, что сам не так давно потерял мать. Что он знает эту боль. Знает, насколько тому плохо и отвратительно обидно, и какая мучительная чёрная тоска расползается прямо сейчас у него в груди. Знает о всех его предательских мыслях: почему именно я? Почему это случилось со мной? Почему я так многое не успел ей сказать? Он набирает в легкие побольше воздуха, но тут же выдыхает, не решаясь. Пол слишком боится показаться глупым или хуже того навязчивым. Слишком боится, что Джон в очередной раз оттолкнёт его, прочерчивая между ними невидимую границу дозволенного, которую ни при каких обстоятельствах нельзя переступать, как это случалось уже не раз. Однажды они втроём с Шоттоном обсуждали девчонок, Джон вдохновлённо говорил о какой-то Маргарет и Пол позволил себе заметить, что она не просто ничего такая, а в ее отношении даже можно позволить себе прилагательное «красивая», но Пит только поржал над ним, обозвав Пола малолетней соплей, которой рано ещё говорить про девчонок, а на последок и вовсе совсем уж обидно заметил, что Пол и сам больше похож на девчонку и дать ему может только какая-нибудь пиздолизка, так что пусть заткнется и слушает старших. Полу жутко захотелось проехаться кулаком по роже мерзкого Шоттона, которого, честно сказать, он просто терпеть не мог и общался с ним только потому, что так хотел Джон. Но тот был агрессивным, тупым придурком, ростом с самого Пола и, кроме того, был старше, а значит Полу могло здоровски влететь. Но больше всего он не хотел ссориться с Джоном. Джон в их разговор не вмешивался, не заступился за Пола, но и не ржал вместе с этой паршивой гиеной (как его часто называл про себя Пол), Леннону вообще казалось все равно на их разборки, он был выше таких склок. Границы дозволенного касались не только комментариев о девчонках. Порой они проходили в самых неожиданных местах, так Леннон почти никогда первым не звонил, чтобы назначить репетицию или просто пошататься вечером по району, считал это ниже своего достоинства и Полу каждый раз приходилось самому спускаться на первый этаж и под насмешливым взглядом Майка, который время от времени даже позволял себе спросить при отце: что, опять своему Леннону звонишь? Набирать давно заученный наизусть номер. Но сейчас Джон сломлен, потерян и не знает что делать, Полу это известно наверняка, он сам испытывал эти чувства и надеется, что границы Джона пошатнулись хотя бы на один чертов миллиметр. Ему достаточно и одного миллиметра, чтобы приблизиться ближе, показать, что ему не наплевать на Джона. Проходит ещё несколько ужасно долгих и отвратительно неловких минут, прежде, чем Полу удаётся собрать волю в кулак и сделать то, что он давно собирался. Он все ещё слегка боится, что Джон неправильно его поймёт, когда накрывает его ладонь своей и слегка сжимает, стараясь вложить в этот нехитрый жест все ту поддержку, на которую он способен, но которую не смог выразить словами. Может быть Джон наорет на него или ударит, или не захочет с ним больше говорить. Сегодня или вообще никогда-никогда. «Никогда» — пульсирует в голове Пола и его сердце предательски замирает в ожидании удара. Но проходит минута-другая, и Пола никто не бьет, а потом происходит просто невообразимое: Джон не просто не отдёргивает свою руку от его, а напротив, переворачивает ладонь и переплетает их пальцы. Тело Пола почти полностью немеет, он чувствует как по ногам и рукам бегут мелкие мурашки, и только его ладонь в месте соприкосновения с кожей Джона остаётся тёплой и живой. А потом становится трудно дышать и безумно неловко смотреть куда-нибудь кроме своих ботинок, которые теперь жутко перепачканы в пыли, и у Пола внезапно вырывается невольный всхлип. Пол не может точно сказать, почему он плачет. Скорее всего от усталости и напряжения последних дней, может быть от волнения, а может быть от внезапно нахлынувшего на него облегчения, когда Джон не отдернул свою руку. — Эй, все в порядке? — приходится оторвать взгляд от земли и посмотреть на обеспокоенного Джона. Тот больше не плачет, но выглядит бледным и слегка взволнованным. — Кхм, — Пол хочет сказать, что с ним все в порядке, но из горла вырывается только этот невнятный звук, который тонет в новом всхлипе. Он постыдно шмыгает носом и тут же отворачивается. — Эй, брось, ты слишком красивый, чтобы плакать, — Джон берет его свободной рукой за подбородок и заставляет посмотреть на себя, а затем аккуратно проводит кончиками пальцев по его щеке, и Пол замирает. Про себя он отмечает, что Джон решил не расцеплять их руки, чтобы все это не значило. От осознания этого факта у Пола внутри появляется какое-то новое, странное чувство и Полу снова хочется отвернуться. А ещё Пол не может понять, смеётся над ним Джон сейчас или говорит все это всерьёз. У того в глазах что-то непонятное и Полу никак не удаётся распознать эту эмоцию на его лице. Но через секунду в голове у Пола мелькает понимание — это смущение. Джон и сам смущён тем, что он только что сказал и на щеках у него, кажется, проступил легкий румянец. Внезапно лицо Джона становится больше, тот приближается к нему, казалось всего за секунду и целует в лоб, легким, совсем целомудренным поцелуем, как целуют на ночь детей. Его губы сухие и тёплые, но Пола все равно пробирает дрожь, все его тело буквально трясёт от этого прикосновения. А потом Джон порывисто обхватывает его обеими руками, так что у Пола хрустят все до единой косточки и вдвойне начинает саднить поцарапанная рука, но он молчит, потому что чувствует как по по его волосам, и шее, и лицу, катятся чужие тёплые слёзы. В следующее мгновение Джон уже не сдерживаясь рыдает, уткнувшись ему в плечо. Секунду поколебавшись он обнимает его в ответ. От Джона пахнет сигаретами, пожухлой травой и теплом. А ещё он все так же до боли в рёбрах сжимает Пола, даже не думая ослабить хватку и можно почти почувствовать, как там, под футболкой, взволнованно бьется его упрямое сердце и как он вдыхает и рвано выдыхает воздух, стараясь прийти в себя, и как у него ничего из этого не выходит. — Ты тоже, — непроизвольно вырывается у Пола и он готов уже откусить себе язык за такую феерическую глупость, когда понимает, что Джон в его объятиях начинает смеяться сквозь непрекращающиеся рыдания и начинается смеяться сам, а по щекам у него катятся такие же тёплые слёзы. — Кстати, Пит передавал тебе… — неожиданно для себя вспоминает Пол и чересчур поздно понимает, насколько абсурдной кажется эта фраза после всего произошедшего. — Нахуй Пита, — резко обрывает Леннон. И они снова смеются.