Лазурь-глазурь

Никто не любит утро, пока учится в университете. Даже заочники и те, у кого пары начинаются лишь после обеда. Антон до бесконечности готов за это спорить. Если зимой ты просто шагаешь на учёбу в тёмной утренней мерзлоте, выдыхая вместе с огромной и медлительной толпой паровое облако в университетский сквер, то осенью дело хуже. До конца октября ты раз за разом попадаешь под непрекращающийся обстрел из чужих чиханий, вечно заболеваешь заново, здороваешься со знакомыми хриплым голосом, беспокоя постоянно саднящее горло. И чуть стоит начаться последнему осеннему месяцу, ты окончательно смиряешься с уходящим теплом, каждодневно наблюдая за его позорным отступлением, и хандришь. Зимой же ты просто покорно терпишь, мёрзнешь, меркнешь, мечтая оказаться погребённым где-то в сугробе. Хорошо, что сейчас начало октября и ты можешь отчаянно цепляться за этот, ещё не остывший без летнего солнца, месяц, выгуливая себя по паркам и улицам. Антон так и делает, бросает сумку, вернувшись с пар, бросается куда глаза глядят, истосковавшись по свободе, проведя в тюремных стенах корпуса около четырёх часов. У него за плечами почти вечность учёбы, пустой багаж знаний, закинутый куда-то на антресоль, а впереди — развевающееся по ветру ничего, пустота и неопределённость. И он всё же считает, что это пиздецки шикарно. Пока Антон может связать пару шуток, попасть в яблочко меткими остротами, в общем всячески скаламбурить и исковеркать популярные фразеологизмы, жить можно. Он любит тупые сравнения вроде тех, что небо — это морская лазурь-глазурь, только над тобой, а облака — подтаявший зефир. Но осенью всех пробивает на пустяковую романтику и меланхоличное наблюдение за природой. Из окна полупустого автобуса хорошо видно, как закатывается за горизонт малиновое солнце, оставляя после себя разводы, красящие тучи. Полупустой автобус — это находка, пусть даже и на окраине. Иногда одна поездка по городу покажет больше, чем долгая прогулка. Антон честно совершает такой ритуал каждый год, потому что ему так нужно. Ему это особенно нужно сегодня, потому что вторая пара порой хуже, чем первая. Ведь ты так и не понимаешь, выспался ты всё-таки или нет. Ладно, нельзя по-настоящему выспаться в универе. Антону сегодня было ко второй, конечно же. *** Он ничем себя не выдаёт, стараясь быть максимально собранным, но нервно подёргивает ногой. И это больше неосознанное движение, раздражающее его соседа. Ему весь мозг проедает сверхважная проблема, которой ужасно хочется поделиться при разговоре даже с малознакомым человеком. Но он, разумеется, этого не делает, пряча информацию глубоко в себе, где-то между рёбер. Запечатывает секрет в сердце на замок, к которому нельзя подобрать отмычку. (Всё ещё помните, что Антон обожает идиотские сравнения?) Контраст голубого и жёлтого за окном бьёт по глазам и притягивает к себе. Антону на ухо всё окружающее отчетливо шепчет: «Бросай всё, вали отсюда поскорее». И он бы с радостью, с превеликой и всепоглощающей, вылетел бы из кабинета, пока время ещё не доползло до начала пары, а не в меру жизнерадостная группа обсуждает всё, что приходит в голову, шутя называя препода красавчиком. Антон тоже, но на полном серьёзе. Он вклинивается в разговор, моментально улавливая настрой. Антон — ветер в голове, солнце в волосах, всеобщий любимчик. Просто так и есть. Просто взгляните на него. Антон, кажется, нравится всем, вот такой вот он человек, точно. Его окатывает прохладой сквозняк, когда дверь открывается, впуская преподавателя, и Антон горестно вздыхает, опуская голову на парту в предвкушении. Антон уверен в том, что мимолетная влюблённость в универе это так в стиле подростковых мелодрам. С безнадзорными тусовками, лёгкими наркотиками и отличницами вольного поведения. И весь этот коктейль не для реалий того места, где он живёт. Красивые и мгновенно располагающие к себе преподаватели — тоже устоявшийся стереотип таких фильмов, вдруг удивительно воплотившийся в его реальности. И всё поворачивается так, что Антон сам становится стереотипным, увлечённым идеальным и недосягаемым образом кого-то, кто старше него. За окном явный триколор осеннего неба, осенней листвы и по-осеннему рыжей и выцветшей стены соседнего корпуса. В кабинете свежо и сонно, Антон смотрит на доску, вслушивается в лекцию и не понимает ни слова. Он переводит взгляд на Арсения и думает, что никогда ещё так глупо не влипал. Как бабочка в тягучий сахарный сироп. *** Арсений смотрит на чуть притихшую от его появления аудиторию. Когда он начинал преподавать, то представлял, что перед ним зрительный зал. Кулисы душат пылью, кутают в складках тяжёлой ткани каждое неосторожно брошенное слово, каждую скупую эмоцию, не поделённую с замолчавшими в ожидании зрителями. Арсений стоит, укрытый ими, и думает, что он ненасытный. Ему всегда было мало. Мало знать, что на поверхности. Хотелось разобрать на детали события и разворошить чужие фразы. Дошутиться на паре до тошнотворной откровенности, чтобы брошенная игра слов, отрикошетив от последних парт, вернулась к нему осознанная и принятая. Он считает, что творчество у него в крови, если он проводил такие странные параллели вместо того, чтобы просто начать вести занятие. Когда Арсений был моложе (пару веков назад, это точно), хотя он и сейчас совсем не стар, он был цельным. Ему всего двадцать семь, а это вовсе не приговор. Арсений не банален, вообще-то, но сейчас он сшит-из-частей. В голове Арсения всегда красиво, а в жизни нет. *** Девочки произносят на полувыдохе чужое имя: — Арсений Сергеевич, вы не могли бы уточнить? Антон морщится, мысленно плюётся, когда слышит такие вопросы, заданные лишь с целью привлечения внимания. Попов безукоризненно вежлив и отвечает на них, словно поглощён темой вопроса целиком и полностью. Порой он может ответить так, припечатав в конце очаровательную улыбку, что ему не хватает лишь спросить у аудитории какую-нибудь чепуху, вроде: «Ну и кто у нас здесь папочка». Антон улыбается собственной шутке, роняя ручку на пол. Ударяться головой о стол довольно болезненно, но неминуемо, если у вас рост, как у Антона. Он матерится себе под нос недостаточно тихо, потому что слышит насмешливый вопрос: — Что же вы так неаккуратно, Антон? Будет шишка и синяк. Антон отвечает, всё ещё находясь под партой, что с ним всё просто зашибись. — Спасибо, что не перед экзаменом. Это даже шуткой назвать сложно, настолько не смешно, но Антон всё равно глупо прыскает, возвращаясь на своё место. Он уверен, что позорно-помидорно покраснел, потому что чувствует на щеках жар. Попов продолжает вести пару, больше не задавая ему никаких вопросов, и Антон может расслабиться, попытавшись слиться с партой в единое целое. На последнем курсе университета не стоит так сильно убиваться и так реагировать на преподавателей, но тут совершенно запущенный случай. Время тянется медленно и ощущается так, словно Антон смотрит на раздражающие песочные часы, когда крупинки застревают, и сосуд приходится встряхивать, чтобы продолжить отсчёт. Периодическое встряхивание показано студентам, чтобы разбудить их во время занятия. У Арсения на этот случай всегда заготовлены абсурдные фразы, способные поставить их в тупик. Способные заставить девочек и Антона по-дурацки хихикать. «У тебя в голове кисельная река, а мысли плавают по ней на гондолах» — думает он в такие моменты об Арсении. До конца пары меньше половины отведённого на неё времени, и записи в тетради Антона постепенно оформляются в размазанные каракули, иногда передающие суть повествования. Он непрерывно размышляет о том, как глупо он вклеился, пытаясь уловить ещё хоть немного из объясняемой темы. Когда на телефоне высвечивается спасительное число, знаменующее окончание пары, Антон совершает очень глупый поступок. Он достаёт из рюкзака флешку, нарочито долго убирает помятую тетрадь и подходит к Попову. — Вы не могли бы скинуть мне лекции? Арсений протягивает руку, даже не смотря на того, кто к нему подошёл, и Антон отдаёт ему флешку, с силой вдавливая её в раскрытую ладонь. Попов недовольно смотрит на Антона, забирая её. — Очень настойчиво, — отмечает он. — Спешишь куда-то? Антон садится за парту перед преподавательским столом, разваливаясь на стуле. — Вообще-то не особо. — Ну да, — Арсений неторопливо двигает мышкой. — Вообще-то я знаю, кто у тебя следующей парой. — Откуда же? — Антон картинно округляет глаза, изображая удивление. Попов фыркает, отдавая ему назад флешку: — А холодненькое надо было приложить, — задумчиво сообщает он, указывая пальцем куда-то на макушку Антону. — Не сотрясение, да и ладно. Антон вовсе не собирается спешить, прячет флешку в карман, поправляет браслеты на запястьях и громко звенит ими, действуя на нервы Арсению. Ему очень не хочется идти на следующую пару, по-настоящему унылую, в сравнении с этой. Поэтому Антон тупо сидит на месте, ожидая, когда Попов решит выгнать его из кабинета. Антон считает Арсения очень красивым, а себя очень глупым, неуместным и бестолковым. Антону следовало бы быть осторожнее со взглядами, со стороны он наверняка выглядит по-щенячьи, когда пялится. Ему слишком мало лет, чтобы думать о последствиях и о причинах, однажды он слушал на повторе «Спорт и бухло», ему нравится гулять по осенним дворам и спать до обеда. Всё, что он делает сейчас, простительно. — Твоё общество мне безумно приятно, но сейчас сюда зайдёт толпа младшекурсников и буквально снесёт тебя с места. Арсений откидывается на спинку стула, Арсению слишком идёт черный пиджак. У Антона широкая улыбка, он выходит из кабинета, бросая напоследок: — Этого мне точно стоит опасаться. *** Димка шутит, что первым, кого бы он поймал, будучи охотником на геев, был бы Антон Шастун. — Это Москва, детка, здесь и ошибиться легко, — манерно отвечает ему Антон, и они смеются. Такие разговоры на пустом месте не возникают, и Дима методично проедает ему мозг всякий раз, когда Антон пасует перед предложением познакомиться с девушками. А Антон не то чтобы против, он просто не хочет рисковать и проверять себя. Больше по душе ему хождение по грани и странные разговоры, распознать флирт в которых может только изрядно приложившийся головой человек. Арсений Попов хоть и порядком странный, его флирт всё ещё не распознал. И как же хорошо. Антон растягивается на кровати, не помещаясь в неё полностью, неудобно свесив ноги, но ему сейчас так наплевать. От его одежды пахнет улицей и метро. Антон безумно устал от прогулки, и от усталости тянет мышцы и закрываются глаза, предлагая расслабиться в нежнейших объятиях собственной кровати. Он почти дремлет, перекидываясь фразами с Позовым, в его голове блаженная пустота и лёгкость. — Я обожаю осень и дневной сон, — бурчит он в подушку. — А я разговорчивых соседей, — язвит ему в ответ Дима. В душной съёмной однушке тишина и слышно только хозяйские часы с дурацким подсолнухом за стеклом. Дима шуршит конспектами, у Антона в голове шуршат и перешёптываются сны. От батареи идёт жар, раскаляющий воздух и беззаботность вокруг. Парни обожают студенчество. *** У него портится настроение, стоит только первым дождевым каплям ударить в их окно ранним утром. Сумрак, окутавший комнату словно сонный морок и вязкий туман, не даёт вылезти из постели. Антон тянется за телефоном на тумбочку и задевает лежащие там кольца и браслеты. Громкий звон Дима сквозь сон слышит, и Антон чувствует негатив, который тот посылает в его сторону, потому что звук падения был значительно громче, чем нарастающий сигнал будильника, почему-то услышанный Антоном практически сразу. Он поднимает упавшие побрякушки, подсвечивая экраном. Дождь настойчиво стучит за окном и противно отдаёт в висках. Антон мирится с головной болью, но покоряется недосыпу, покорно поднимаясь на первую пару. Ранние подъемы ему абсолютно противопоказаны, и каждое подобное утро он жалеет, что снимает квартиру в такой дали от универа, игнорируя аргумент о наличии при этом двух комнат. Путь у него занимает ровно три выкуренные сигареты, последнюю из которых он смакует в курилке у корпуса, чувствуя, как стекают за воротник толстовки холодные капли. Он не носит зонт, у него непромокаемая куртка и дикая лень. Антон втягивает дым, наслаждаясь, и видит Арсения, совсем не торопящегося внутрь. У Арсения зонт, потому что ему идёт. (Как и любая вещь, бесформенным мешком висевшая бы на Шастуне.) Антон протягивает ему ладонь для рукопожатия, делая новую затяжку, и это выглядит так нагло и вызывающе, что ему самому хочется отвести взгляд. Арсений отвечает, потому что это Антон, и он так может. Смотреть неотрывно всю пару, игнорировать при встрече в коридорах, Арсений бы даже позволил ему выдохнуть этот едкий дым себе в лицо, чтобы втянуть носом и закашляться, бросив раздражённый взгляд на Шастуна, нарочно мокнувшего под дождём. Разговор без слов, но с красноречивыми взглядами, тоже разговор. Арсений резко хватает Антона за мокрую ткань толстовки, натягивая ему на голову белый капюшон, и уходит внутрь корпуса. Антон уходит внутрь себя, полностью теряясь, лишь успевает выкрикнуть в ответ, что он уже давно весь промок, и это бесполезно. Когда он берёт на вахте ключ и поднимается наверх, то не перестаёт сожалеть о содеянном. Антон уверен в том, что вообще зря решил сегодня выйти на улицу. *** Майский дождь за окном и не думает стихать, кажется, будто из всех углов кабинета сейчас поползут серые мокрицы. Арсений ведёт свой первый семестр у третьего курса, ему, как и студентам, хочется оставить всё, распахнуть окна, выйти на улицу и надышаться до головокружения весенним воздухом. Он проходит все стадии принятия себя этим небольшим обществом людей, немногим младше его самого. И зарабатывает их уважение, ничего особо для этого не делая. Арсений слишком молод и адекватен, чтобы заводить себе любимчиков и козлов отпущения, но. Арсений слишком молод. Он может заглядываться на своих студентов, оценивая их. Как девочки с первых парт оценивают его, словно собираются прожечь в нём дыру от постоянного наблюдения. Как Антон Шастун, который пялится не хуже этих самых девчонок. Это раздражает, потому что Арсений тоже хочет. Пялиться на Антона. Потому что он привлекательный, потому что Арсений считает, что он привлекательнее, чем девочки с первой парты. Чем девочки вообще. Он смотрит, как Антон вытягивает под партой свои длинные ноги, постоянно заглядывается в окно, словно ожидая заметить первые солнечные лучи, пробившие бы завесу из туч. Как тот постоянно отвлекается, то и дело шёпотом выдавая забавные шуточки, которые смешат окружающих. Антон точно может рассмешить кого угодно даже самой банальной фразой. Арсению и самому смешно, он не может сдержать улыбки, но старается делать это незаметно. Арсений разваливается на части от всего этого и ничего не может поделать. У Антона в тетради мало что написано, Арсений же замечает, тогда почему он продолжает так упорно смотреть на доску и на него? У Арсения затылок горит уже, честное слово. *** Весенний флешбэк, вызванный дождём, заканчивается, но всё остальное нет. Он смотрит из окон корпуса, как студенты хаотично вываливаются на улицу, не застёгивая куртки и пальто, будто стараясь нарочно заболеть, чтобы пропустить следующую неделю. Арсений тоже был студентом и знает, что так заболеть точно не получится. Слишком просто. Магия прогулов так не работает. Арсений видит Антона, неторопливо выходящего из корпуса. Ему хочется сделать Антону какую-нибудь гадость, когда тот ожидаемо опоздает к нему на пару, заставить сдать в гардероб куртку или отправить за мелом. Какие ещё гадости могут делать преподы? Кстати, от слова «препод» Арсения тошнит и нервно передёргивает, когда студенты обращаются к нему по имени и отчеству. На неделе у них две пары, на эту Антон опаздывает. Антон влетает в кабинет, звеня в тишине своими браслетами, и Арсений намеренно прерывает лекцию, чтобы всё внимание аудитории сфокусировалось на нём. Шастун шумный, он громко хлопает дверью, стягивает с себя промокшую куртку. Арсений придирчиво осматривает его, но ничего не делает и не говорит. Антон направляется к своему месту и неприветливо бросает: «Прошу прощения.» — Проходи, — отвечает Арсений, демонстративно отворачиваясь от него. Пока он читает лекцию, Антон пыхтит за спиной, копается в рюкзаке, чтобы достать тетрадь, кидает на заднюю парту куртку, и она приземляется туда с неприятным шлепком, ударяясь молнией об её поверхность. Арсений недовольно спрашивает: — Почему так громко, Антон? Он предпочитает обращаться ко всем по именам, предпочитает обращаться к Антону чаще, чем к другим. *** Арсений, как порядочный преподаватель, выдает курсовые в середине семестра, любезно предлагая свою помощь всем, кто начнёт делать заранее. Не то чтобы Антон стремится быть первым, но он прослушал начало лекции и имеет право пристать к Попову с просьбой повторно объяснить ему задание. Если бы он был посмелее, то мог бы найти другой способ поговорить, кроме того, чтобы подходить с глупыми вопросами после занятия. — Можете повторить задание, пожалуйста? Я тут немного пропустил, — Антон чуть застенчиво улыбается и пожимает плечами, задавая вопрос, и Арсений ничем не может ему противостоять. — Мне стоит сказать, что опаздывать не нужно? Немного позанудствовать? — спрашивает он. Антон улыбается и улыбкой сносит наповал. Интересно, догадывается ли сам. Арсений пробует посчитать браслеты у него на запястьях, но не успевает, отмечает лишь то, как разнится их стиль. Антон пододвигает стул и садится рядом, чуть ли не прижимаясь бедром. Но он делает это нарочно, придвигается чуть ближе, они притираются друг к другу чуть дольше, чем хотелось бы. Оба пытаются найти в чужих словах что-то личное, персонально адресованное. Антон находит первым. Он касается запястья Арсения, холодит металлом браслетов, когда указывает куда-то на листе с заданием. Арсений буквально залипает на чужом профиле. — Что именно объяснить подробнее? — тихо спрашивает он. И Антон отвечает. Спокойно рассказывает, как понял суть задания, водит ручкой по бумаге, вырисовывая странные абстракции. Арсений концентрируется на перезвоне браслетов, что-то отвечает ему, осознавая, что непонимания вопроса у Антона то и нет. Шастун кивает в ответ на объяснения. Арсений чувствует бедром чужое тепло. Антон наконец говорит: — Вроде бы теперь я всё понял, спасибо. Арсений не хочет отпускать его, через открытую дверь в коридоры и закоулки корпуса, через главный вход на улицу, на жёлто-красные аллеи с облетающими с деревьев листьями, никуда. — И откуда ты такой, Антон? Что за вопрос. Антон снова шутит: — Из Воронежа, откуда же ещё. И смотрит при этом пристально в глаза. У Арсения блуждающий рассеянный взгляд, цепляющийся за чужие, чуть приоткрытые губы. Он пытается улыбнуться в ответ. — Это хорошо, ты всегда можешь. Арсений нарочно недоговаривает, касается рукой подбородка и заинтересованно наблюдает за тем, как собирается Антон. — Всегда могу спрашивать? — уточняет он, поднимаясь. Если есть кто-то, способный сейчас остановить Арсения, этот кто-то ему очень нужен. — Просто. Можешь. — отвечает он Антону, забываясь. Антон как-то по-другому на него смотрит, накидывая капюшон на голову. Он выглядит слишком тепло и уютно для универского кабинета, словно только что вытянут из домашнего кресла. Шастун молча подхватывает с парты уже высохшую куртку и оборачивается лишь у дверей: — У меня ещё две пары сегодня, вы знали? *** Антон выскакивает в коридор, и его трясёт. Просто колотит так, что он нервно хлопает себя по карманам в поисках зажигалки и пачки сигарет, слетает вниз по лестнице, специально и не совсем расталкивая неловких первокурсников. Нет, ну по ним ведь это сразу видно. Воздух на улице спасительный, чистый после пропахших бумагами, дешёвыми костюмами и запахами столовой этажей корпуса. Он немного успокаивается, поднося к губам сигарету и чиркая зажигалкой. Раз-два-три, и он просто затягивается, на мгновение выкуривая из головы все мысли. Воспоминания о разговоре накатывают, и Антон зажмуривается, стараясь не думать. Он чувствует себя максимально неловко сейчас, словно стоит в центре толпы, жадно и осуждающе оглядывающей его. Он вертит головой, но никому нет дела. Зачем же ты это сделал? Антону от своей неожиданной уверенности тошно, тошно от осознания того, сколько ещё учебных недель впереди. Ему кажется, что он подсел на наркотик, заставляющий его творить и говорить полную ерунду, но вызывающий тяжёлую зависимость. Он нервно оглядывается на окна кабинета, из которого только что позорно бежал, но за ним никто не следит, конечно же, Арсению есть, чем заняться. Он сожалеет, что решился сказать так много, не остановив лавину беспорядочных откровений в своей голове. Антон втаптывает выкуренную до фильтра сигарету в асфальт, случайно наступает в лужу, и лужа щедро одаривает его кеды брызгами в ответ. Две следующие пары Шастун бессознательно изучает потолочную плитку, рябь на листьях от налетевшего ветра, лысый затылок седеющего препода. Когда Арсений закрывает кабинет на ключ, он полон уверенности. Он свысока смотрит на здоровающихся с ним студентов, пока спускается, и он полон уверенности. Арсений замечает, как немного учащается сердцебиение, когда он подходит к входной двери, на стекле которой одиноко болтается неотклеенная зелёная защитная плёнка. Он смотрит на часы на запястье и ничего не ждёт. Антон стоит на крыльце, ловя дождевые капли ладонью протянутой вперёд руки. Арсений старше, опытнее, в конце концов, и должен начать. Он подходит ближе и раскрывает зонт, выходя из-под защиты железного козырька. — Погода не радует, — недовольно произносит за его спиной Антон. — Не хандри, — Арсений поднимает зонт выше, на уровень роста Антона, но трусливо смотрит куда-то вперёд. — Скоро солнце будет. Идти рядом под зонтом неудобно, Антон перехватывает рукоять, чтобы перестать случайно задевать его головой. Он совсем расклеивается, словно тает под косыми дождевыми каплями и не знает, что говорить. Зато знает Арсений, рассказывающий ему что-то о своём студенчестве, вскользь упоминая, сколько ему лет, и Антон шутит, что Попов вовсе не так стар, как кажется. Антон периодически закатывается, реагируя на чужие шутки, способные поспорить по крутости с его собственными. Антону вообще плевать, как идти, но Арсений обходит лужи, вынуждая его маневрировать вслед, удерживая над их головами зонт. Они идут куда глаза глядят, наверное, но Антон смотрит только на Арсения. Арсений как-то находит неприметный парк, укрывшийся в жилом массиве серых домов-коробок, и они сворачивают в него, протискиваясь вдвоём с зонтом через узкую ржавую калитку. Антон не замечает, как заканчивается дождь, и Арсений фыркает, закрывая зонт, трясёт его прямо на их ноги, и Антону по коленкам прилетают холодные брызги. Антон смеётся, широко улыбается: — Что ты делаешь? — Смотри, какая красота над тобой, — говорит Арсений, кивая ему и указывая куда-то на влажное от дождя послеобеденное небо. — Красиво, и курить хочется, — замечает Антон, изучая пробивающуюся сквозь тучи синь. — Теперь ты должен сказать что-нибудь приторно-сладкое про мои глаза и небо. Арсений, должно быть, шутит. Арсений спокойно смотрит на Антона, и тот теряется. — Лазурь-глазурь. — Что? — Арсений не знает, что сделать, засмеяться или удивиться. — Это всё, что я думаю о небе, — Антон и не претендовал никогда на умение быть романтичным. Арсений закатывает глаза и смеётся, потому что Антон смешной и нелепый. И красивый. Антон выкидывает из карманов осеннюю хандру, доверху наполняя их греющими воспоминаниями о сегодняшнем дне. Он осторожно берёт Арсения за руку и чуть морщится, когда задевает зонт. Арсений ловит первые солнечные всполохи на его щеках, проводит по ним губами, словно греясь. — А обо мне что ты думаешь? У Арсения щетина чуть колется, но и у Антона тоже. Он немного выше, он чуть подаётся вперёд, осторожно касаясь губами чужого подбородка, шепчет куда-то в шею. — Думаю, — выдыхает он. Арсений притягивает его ближе, снимая с головы капюшон, путая пальцами мягкие волосы: — Что? Антон хрипло смеётся в ответ: — Просто. Думаю. Кажется, Антон теперь любит дождливые дни, красящие серым цветом календарь. И ещё кое-кого.