Цветущие, но всё ещё живые

Несколько месяцев назад в одно прекрасное, не предвещающее ничего плохого, утро вдоль позвоночника Марио впервые распустились те самые цветы. Мужчина проснулся посреди ночи от адской, пронзающей тело, будто десятки ножей, боли, когда цветы стали прорастать, лезть наружу целыми гроздями, разрывая кожу. Он выгибал спину до хруста костей, кричал, метался, сходя с ума от переизбытка эмоций, а белоснежные простыни впитывали в себя сотни капель алой крови. Марио было так больно, что несколько раз он в бреду терял сознание. Ночь тянулась бесконечно. Он даже думал, что умер, что уже попал в Ад, да вот только утро всё равно наступило. И по ощущениям оно, наверное, было хуже, чем в Преисподней. Бледный, измученный Фернандес, шатаясь и дрожа, подошёл к зеркалу, повернулся боком и обомлел, впервые увидев их. Красивые — даже не поспоришь, хотя лепестки ещё были пропитаны кровью, стекающей из свежих ран. Настоящее искусство. Прекрасно-обманчивые жёлтые хризантемы спускались от шеи к копчику непрерывной пышной цепью — такие же невинные, хрупкие и живые, как и те чувства, что заставили их распахнуть свои бутоны. Их лепестки были такими лёгкими, что, кажется, могли рассыпаться от одного неверного прикосновения, как и позвоночник Марио. Знаете, лучше бы рассыпались, разлетелись звёздной пылью по ветру. Лучше бы исчезли, потянув за собой того, чьё тело и душа навеки отданы другому человеку. Марио прекрасно знал, что значат эти цветы, но верить в происходящее не хотел, отказывался. Проклятая Вселенная с её проклятыми законами. Он всегда думал, что такое встречается только в сказках. Или, быть может, в кошмарах? В сложившейся ситуации людям обычно было больно от того, что страдают именно они, а не их объект воздыханий, они кричали от несправедливости, но Марио наоборот был благодарен, что мучается он, потому что Игорь такого не заслужил. Вернее, это он не заслужил Игоря. Хризантемы — символ доверия. Марио всегда Игорю доверял больше, чем кому-либо другому. Он не понимал, с чем это связано, но Акинфеев с самого начала их знакомства показался Фернандесу каким-то особенным, настоящим что ли. Он притягивал к себе, словно магнит, и был настолько милым по отношению к бразильцу, что доверие образовалось буквально на пустом месте, дав почву крепкой дружбе. Доверие, восхищение, преданность и в конце концов нежность, подразумевающая в себе самые добрые, искренние чувства. Это неправильно, но по-другому Марио не умел. Доверяешь — значит любишь, уважаешь и ценишь, но в какой-то момент эта любовь переступает порог «просто дружеской» и вот тогда пути назад нет. Влюбляешься — и тогда рушатся границы шаткой системы. Марио любил, и эта любовь была похожа на то огромное солнце, что каждый день светит в жаркой Бразилии. Он любил так искренне и нежно, как, наверное, не любил в этом мире никто. Он никогда не станет добиваться взаимности, он никогда не проклянёт того, чья любовь ему не предназначена, он никогда не покажет людям, как страдает внутри — лишь улыбнётся на камеру и сделает вид, что всё прекрасно. Марио привык отступать, если видит, что не достоин, потому что он никогда не хотел бы разрушить чужое счастье. Нет, только не ему. Ему Марио желал только лучшего. Спустя несколько дней необработанные раны стали гноиться и болеть сильнее, чем было сначала. Фернандес перестал выходить из дома. Он буквально не мог носить одежду, не мог повернуться или прислониться спиной к стене — всё так болело, будто на него кипяток вылили, а потом ещё и кожу заживо содрали. А ещё Марио с детства привык всегда говорить правду. Именно поэтому он рассказал. Позвонил и дрожащим голосом попросил Игоря приехать, сказал, что ему очень нужна помощь и, естественно, капитан примчался так быстро, как только мог. Марио встретил голкипера на пороге своего дома и едва не упал на него, когда тот заходил в квартиру, потому что держаться на ногах было уже невозможно. — Марио, что за… Акинфеев не успел закончить предложение, как бразилец, словно прочитав его мысли, повернулся спиной, больше напоминающей цветущую на кровавом поле клумбу. И тут силы окончательно стали покидать. Игорь инстинктивно подхватил его за плечи, чем вызвал болезненный стон со стороны второго. — Сейчас-сейчас, погоди, Марио. Всё будет хорошо. Только держись, ладно? Держись, прошу. Игорь лихорадочно открывал дверцы шкафчиков в комнате Фернандеса, ища аптечку и хоть какие-то средства дезинфекции. Руки дрожали, а сердце сжималось от того, что его друг буквально умирал. Сколько дней он провёл в таком состоянии? А вдруг заражение крови? Тогда время терять нельзя: каждая секунда на счету. Наконец Акинфеев отыскал то, что нужно. Марио лежал на кровати не живой не мёртвый, увядая, словно цветок. На обычно спокойном лице Игоря был страх. Мужчина, не жалея, вылил целый пузырёк на спину бразильца, а тот тихо заскулил от боли. Его лихорадило и трясло. Капитан стирал засохшую кровь с широкой спины, обрабатывал каждый сантиметр, стараясь не задеть проклятые жёлтые бутоны, и постоянно держал Фернандеса на руку, шепча и смахивая непрошенные слёзы: «Всё хорошо, всё будет хорошо». Но будет ли? Через несколько часов Марио пришёл в себя и увидел усталого Игоря, заснувшего на стуле возле его кровати. Конечно, Акинфеев привык заботиться обо всех друзьях, поэтому так с ним возился. Невероятный человек. Невероятный и достойный кого-то лучшего, чем Фернандес. Дышать стало значительно легче, цветы всё также украшали его спину, но печальное, саднящее чувство при виде Акинфеева не покидало. Бразилец аккуратно поднялся, шипя принял сидячее положение и тихо привстал. Грустно улыбнувшись, он первый и последний раз коснулся губами лба Игоря в их единственном поцелуе, о котором будет знать только он. Разумеется, раны со временем заживут, прекратят кровоточить и приносить боль, да вот только цветы вряд ли уже завянут, потому что любовь, построенная на доверии, никуда не уходит. Жёлтые хризантемы навсегда останутся символом того, чему между ними, увы, никогда не суждено распуститься. Марио было всё ещё больно, ведь… Игорь тоже любил. Но, к сожалению, не его.