Кто защитит защитника?

Когда Марио приехал в Россию, то прекрасно понимал, что с этих минут начинается совершенно другая страница его жизни. Чужая, такая  далекая страна, где он будет совершенно и полностью одиноким, вокруг будут чужие люди, чужой язык. Если это и пугало, то не настолько сильно, насколько радовало. Его трансфер в ЦСКА был больше похож на побег — от прежней жизни, от проблем, от гнетущего ощущения "не на своем месте". Если бы еще можно было бы убежать от самого себя. Фернандесу всего двадцать два, а он чувствует себя так, словно прожил уже долгую и чертовски тяжелую жизнь. А сейчас вокруг - все новое. И Марио улыбается. Это как установка: сначала заставляешь себя улыбаться, натянуто клеишь улыбку, поначалу непривычную, на лицо, приучаешь себя к ней, а потом и сам не замечаешь, как она становится искренней, сияющей, согревающей. В команду Марио влился как-то сразу, без долгих прелюдий и хождений вокруг да около — всего несколько дней прошло, а он уже хохочет над  глупыми шутками (пусть почти не понимая их), участвует в шутливых потасовках и чувствует себя так, словно здесь он уже много-много лет — все они какие-то родные, пусть многие и старше намного, опытнее, пусть ему и требуется постоянное присутствие переводчика, но это ничего: слова не всегда несут в себе какую-то важность. Игорь Акинфеев в этой всей суете стоял для Марио как-то особняком. Поначалу он (нет, не боялся его) робел перед ним — капитан, всегда сосредоточенный, часто излишне хмурый, не всегда поймешь: злится он на их ребячество или же просто что-то обдумывает. Фернандес относился к нему с каким-то благоговением, тогда казалось, что Игорь стоит на ступеньку, а то и на несколько выше их всех. А потом он увидел улыбку вратаря – яркую, вспыхнувшую мимолетной птицей, одобрительную, такую легкую и, самое главное, обращенную к нему. Марио не помнит, что он тогда отмочил на поле, но в то мгновение в его не особо обширном списке жизненных целей появилась еще одна: получить одобрение Игоря Акинфеева. Может, именно это и сыграло с ним злую шутку – Фернандес всегда, в любой игре, на поле старался выложиться на сто процентов (иначе зачем тогда играть?), но в матчах за ЦСКА он готов был расшибиться в лепешку, и кто знал, насколько это станет буквальным. Иногда его скорость становилась его проклятием – он видел только мяч, он знал, что нужно делать, поэтому удар и дичайшая боль, появившаяся, казалось, по всему лицу стали полной неожиданностью. Парень катался по земле, прикрывая лицо руками, и едва сдерживался, чтобы не завыть от боли. Все, что происходило дальше смешалось в какофонию звуков, голосов и какую-то спешку. Обезболивающие действовали, вот только никак не могли унять самобичевание – как же так, играл всего ничего, а уже такая глупая травма, ведь так хотелось показать, что он на что-то способен. Пусть травма не такая серьезная, как могло показаться, пусть обещают поставить на ноги очень скоро, не это же важно. Те дни, что ему приходится соблюдать постельный режим самые отвратительные, тусклые, скучные, наполненные бессмысленным бездельем. Поэтому неожиданная трель дверного звонка выбивает из колеи. Фернандес неохотно выползает из-под пледа, зябко ежится от потери тепла, шлепает босиком к двери, заранее недовольный (это сто процентов соседи: у некоторых русских есть не особо тактичная привычка приставать к соседям со странными просьбами). Марио спасает то, что он иностранец, можно мило улыбнуться, пробормотать что-то на португальском и закрыть дверь, хотя поначалу он честно пытался вникнуть в просьбу милой старушки, что живет этажом ниже. Та утверждала, что уронила полотенце на балкон внизу, но в той квартире никого не было, поэтому Марио должен был обязательно ей помочь. Фернандес тогда просто хлопал глазами и был уверен, что просто неправильно все перевел для себя, потому что звучало абсурдно. Он открывает дверь и застывает на месте, потому что больше ожидал увидеть сухонькую старушку с просьбой снять кошку с дерева, чем привычно хмурого Игоря Акинфеева. На мгновение он испытал совершенно иррациональное, какое-то детское чувство – захлопнуть дверь и сделать вид, что ничего не было. Марио хлопает глазами несколько секунд в молчании, потом просыпается, освобождает дверной проем, отступая на шаг. — Привет, — старательно выговаривает и надеется, что не краснеет из-за ужасного, кошмарного, катастрофического акцента. А еще почему-то потеют ладони. Если подумать, то он-то с Игорем вот так, без переводчика и товарищей по команде, ни разу и не общался и сейчас паникует, из-за того, что его словарного запаса русского языка может не хватит, а он очень боится выглядеть идиотом. — Привет. Ты как? — Игорь делает шаг вперед, переступая через порог, внимательно, цепко осматривает лицо бразильца, явно замечая еще не сошедший кровоподтек, да и значительную припухлость. — Нормально, — иногда Фернандесу кажется, что все эти русские буквы-звуки – его персональные враги, которые не поддаются, скачут на языке, дразнятся и в итоге получаются совсем не тем, что нужно. — Спасибо, — улыбается, ярко, солнечно, как умеет только он. И эта улыбка становится только ослепительнее в момент, когда замечает, как слегка дрогнули уголки губ вратаря в ответном намеке на улыбку. — Я ненадолго, вот, ребята просили передать. Поправляйся, нам тебя уже не хватает, — Марио не сразу связывает все произнесенные слова в нечто с единым смыслом, поэтому немного тормозит, но потом все же кивает, принимая из рук Акинфеева небольшой, но увесистый пакет. — Спасибо, я тоже... хочу на поле, — в момент мучительного подбора правильных слов обещает себе быть гораздо усерднее в изучении русского языка, а то, похоже, преуспел только в русском матерном (благодаря Игорю, кстати, тоже). А тот словно и не замечает, что Марио бессовестно коверкает язык и запинается. Кивает только, треплет по плечу так легко, ободряюще.  — Только не торопись вставать в строй в ущерб себе, ты нам полностью здоровым нужен, — снова кивает и тихо ретируется за дверь, а до Фернандеса полностью доходит смысл сказанного только через пару минут. Чертов русский язык, всегда он против несчастного бразильца! И, наверное, тогда все и понеслось, не сказать, что снежным комом, не особо стремительно, но достаточно прямолинейно. Фернандес встал в армейский строй достаточно быстро, и уже снова носится по полю как заведенный. Матчи проходят один за другим: успешные и не очень, и после каждого бразилец чувствует, насколько же они все как единая семья, где все вместе как радуются победам, так и поддерживают друг друга после неудач. А еще для Марио наступает череда открытий. Первое и самое главное состоит в том, что Игорь Акинфеев, всегда спокойный, непоколебимый и собранный, умеет выходить из себя. Да еще как – подобно неконтролируемому цунами, в порыве ярости, разрушающему все на своем пути. Когда Фернандес видит это впервые, он стоит с открытым ртом и не может понять – у Игоря взгляд такой, что оппоненту должно было в момент захотеть взяться за лопату и вырыть себе могилу, Игорь матерится так, что кажется, будто на ходу изобретает какие-то новые термины, и Игорь может врезать, со всей дури, по лицу, прямо на поле, тому, кто взбесил его. И на поле такая кутерьма, сумасшествие, кто-то пытается успокоить Акинфеева, рискуя тоже получить на орехи и, кажется, только Фернандес замечает, как с глаз из капитана словно спадает эта пелена ярости, и в них, вдруг резко ясных ореховых зрачках вспыхивает осознание того, что натворил. И бразильцу становится словно физически больно оттого, каким этот взгляд становится после. Когда матч закончился, Марио не может нашарить Акинфеева глазами в разношерстой толпе людей вокруг, как бы ни пытался, ему почему-то необходимо это, словно что-то внутри нашептывает, что это единственно правильное, что может быть. Фернандес бестолково носится из стороны в сторону, забегая в раздевалку, и обратно в коридоры, не реагируя на то, что его кто-то зовет, интересуясь его странным поведением. Уже отчаявшись, полностью выдохшись, все же снова возвращается в раздевалку, потому что мокрая форма неприятно прилипла к телу, ноги гудят после нечеловеческих нагрузок, а Игоря он так и не нашел. В раздевалке уже пусто, кажется, все разошлись. Марио только подходит к своему шкафчику, как неожиданно хлопнувшая в тишине дверь, заставляет его буквально подскочить и развернуться. Это Игорь, все в той же грязной вратарской форме, с совершенно нечитаемым выражением лица... глаза только потухшие. Молча подошел к своему месту, как-то обессилено сел на скамью и замер, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Марио боялся даже вздохнуть лишний раз, ему настолько несоизмеримо больно за своего капитана. Решение приходит само собой совершенно мимолетно, бразилец делает шаг, сначала несмелый, но останавливаться не собирается, еще несколько шагов и оказывается совсем рядом, не давая себе ни мгновения на колебания, просто обнимает Игоря, неудобно согнувшись. К его удивлению, тот не пытается выбраться из цепких неловких объятий, наоборот даже, как-то приваливается лбом к его груди, а плечи расслабляются.  Фернандеса словно прорывает, он гладит капитана по спине, безостановочно бормочет какие-то слова утешения на португальском, рассказывает, как восхищается им, как рад и горд, что ему выпала такая честь, играть с ним в одной команде – все то, что никогда бы не осмелился озвучить на понятном для Акинфеева языке. Марио не знает, сколько времени они так провели, только чувствует, что спина безбожно затекла, а еще ощущение отчаянного напряжения, витавшее в воздухе вокруг, постепенно уходило. Они не сказали друг другу ни слова, также молча торопливо переодевались и безмолвно попрощались. Уже вечером Марио словно обухом по голове ударила одна мысль, такая простая, казалось бы. Игорь сильный, всегда защищает своих, находит слова поддержки, помогает советом, к этому все привыкли, он их лидер, они идут за ним. Вот только... Даже самым сильным и несгибаемым, даже тем, кто защищает всех вокруг нужен кто-то, кто в самый тяжелый момент подставит свое плечо для опоры и скажет, что все будет хорошо. Фернандес в ту ночь так и не смог уснуть – прокручивал в памяти все тяжелые моменты после матчей, когда Игорь говорил команде такие правильные, обнадеживающие вещи, а потом как-то затухал, закрывался, старался скорее уйти, переживал все в себе, не делясь ни с кем. И почему-то никто этого не замечал, никто даже не задумывался об этом. И он, Марио Фернандес тоже... До этого момента. Череда открытий для бразильца на этом не закончилась. С того дня он стал как-то внимательнее присматриваться к капитану, правда, старался это делать максимально незаметно, во избежание лишних вопросов. Кто-то в этом мире вообще знал, что Акинфеев совершенно по-особенному хмурится, когда раздражение доходит до точки кипения? Что сильнее поджимает губы и упорно смотрит в сторону? А Марио знал. И хоть никто его об этом не просил (а Игорь бы и не попросил никогда), он взял на себя роль своеобразного громоотвода. Игорь взглядом уже молнии мечет и готов врезать резервному вратарю из-за того, что тот то ли белку поймал, то ли корону надел и отказывается взяться всерьез за тренировку. Марио бежит с мячом, неожиданно неуклюже отдает пас, поскальзывается на мокрой траве и плашмя падает буквально у ног Игоря. И пока Акинфеев, как-то совершенно по-отечески отчитывает Фернандеса, мол аккуратней надо быть, итак еще на матче сто раз уронят, помогает ему подняться – и весь накал сошел на нет. Со временем Игорь, кажется, начинает о чем-то догадываться, и про очень вовремя вылитый стакан воды на вдруг забычившего Игнашевича, и про пропавшие бутсы Березуцкого, которые нашлись в душевой,  и про внезапно появляющуюся неуклюжесть самого Фернандеса (встретиться лбом с воротами, запутаться на пять минут в сетке, серьезно, Марио?). Догадывается, но ничего не говорит, только начинает более пристально наблюдать за бразильцем, и получается это у него гораздо лучше, чем у самого Фернандеса, потому что в раз замечает напряженные сверлящие взгляды – Марио настолько пытается не палиться, что если бы Игорь не знал его, то подумал, что он сумасшедший сталкер. Но... Акинфеев не знает, какие цели преследует парень, но сам заметил, что конфликтов стало меньше, он сам стал вспыхивать гораздо реже и смеялся гораздо чаще. Но, правда, усиленно путающийся в сетке Фернандес – зрелище забавное. И Игоря почему-то вся эта ситуация ни капли не разозлила, как-то даже наоборот, он почувствовал непривычное, необъяснимое тепло. И это ощущение появлялось каждый раз после очередной выходки Марио, после его сияющего взгляда и выражения радости на лице. Марио просто сумасшедший: он носится по полю как ракета, он в две секунды преодолевает расстояние от ворот до ворот, успевает отбить мяч, летящий к Игорю (конечно тот бы его укротил, но зачем ему напрягаться?). Марио падает, зачастую просто подставляясь под противников, заставляя их жестко фолить (пусть и ценой собственных ушибов и синяков), только чтобы дать своей команде лишний благоприятный момент. И так, однажды, слегка переусердствовав, сам глупо нарушает правила, прямо у своих ворот, получает свисток арбитра, и что-то в нем словно переклинивает – срывается, начинает орать на судью, размахивать руками, что-то доказывать, пока перед глазами немного отрезвляюще не вспархивает  желтая карточка, и тут же видит Игоря, который стремительно приближается к ним, выражение его лица не сулит ничего хорошего, и одно долгое мгновение Марио кажется, что капитан сейчас его ударит и за дело. Уже почти вжимает в голову в плечи, пока не понимает, что Акинфеев налетает на арбитра и начинает в простых и понятных словах объяснять ему, в чем он неправ. Фернандес только глазами хлопает, пока товарищи по команде оттаскивают капитана от судьи. Игорь как-то раздраженно фыркает, мимолетно треплет бразильца по плечу и возвращается на свою позицию. А Марио так бы и стоял с совершенно офигевшим лицом, если бы не нужно было завершить игру. Позже, в раздевалке, Игорь просто обнимает защитника за плечи, говорит, что все хорошо, чтобы не переживал, и, вообще, он молодец. Улыбкой Фернандеса в тот момент, казалось, можно осветить всю Москву и окрестности. Они не разговаривают задушевно за бокалом пива, не ходят вместе выбирать подарки друзьям к праздникам, не делятся переживаниями или историями из жизни. Все, что у них есть, одно на двоих – безмолвная поддержка, для которой не существует языковых барьеров, необходимости в словах, которая единственное, что позволяет осознать неодиночество. Это объятия – короткие, мимолетные, крепкие, долгие, взгляды "я верю в тебя", едва ощутимые прикосновения плечами, кончиками пальцев, будто передающие часть собственной силы, нечто особенное, понятное только для них, что и обсуждать не требуется. Когда Игорь травмируется, Марио готов убивать, он вообще не помнит, как не зарыл того дебила в газон на пять метров прямо при полных трибунах, кажется, кто-то его просто держал и он мог только беспомощно наблюдать, как капитана уносят на носилках.  Ужасное ощущение беспомощности. Уже потом, несколько часов спустя, не без робости зашел в больничную палату, тут же натыкаясь на хмурый, какой-то потерянный взгляд Акинфеева как на стену. Но как только тот понял, кто вошел, взгляд смягчился, словно дал трещину, слабину и Марио теперь позволено увидеть, что Игорю отчаянно страшно, что травма серьезная, что времени на восстановления потребуется много. Фернандес долго-долго сидит на краю больничной койки и легко, почти невесомо гладит пострадавшее колено – это успокаивает их обоих. Они молчат, не замечают времени, пока медсестры в конце концов, после нескольких предупреждений, буквально не выгоняют бразильца вон, потому что больному нужен покой и вообще положено только родственникам. Игорь улетает на операцию, а Марио пытается настроиться на матчах на другого капитана, другого вратаря. Получается так себе, он чувствует себя неуютно, то и дело оглядывается, ищет Игоря взглядом, не находит, расстраивается, злится на самого себя, и все это одновременно, в процессе игры. Потом вообще принимает решение – не допустить соперников с мячом к воротам вообще (пусть второй вратарь хороший, и профессионал, и все такое, но раз он не Акинфеев – значит лучше пусть мяч не летит в ту сторону). А где-то далеко в Германии, Игорь смотрит трансляцию матча, качает головой и хочет отругать это кудрявое недоразумение за то, что носится ракетой по всему полю и не бережет себя совсем именно там, где это стоило бы сделать. Когда Акинфеев вернулся, в первый же день кто-то настойчиво стучит в дверь квартиры, со своим потрясающим акцентом – уморительно-серьезно Фернандес сообщает, что просто обязан помочь Игорю хотя бы первое время, потому что с нездоровой ногой все сложно, а для самого Марио совсем нетрудно помочь капитану. Он торопится, путает слова и сбивается, местами вставляет фразы на португальском и отчаянно старается не смущаться. Игорь искренне улыбается, понимая все не сразу, но впускает его, конечно же, но просит сильно не беспокоиться, мол ничего страшного, не в первый раз. Марио суетится, носится вокруг, очень хочет быть полезным и сделать хоть что-то, Акинфеев смотрит на него, улыбается уголками губ и не понимает, в какой момент своей жизни он впустил этого невозможного солнечного человека в свою зону комфорта, но ничуть не жалеет об этом. В конце концов Игорь просто, ухватив проносившегося мимо бразильца за футболку, усадил рядом на диван и предложил просто посмотреть фильм (вот скачал как раз, все равно смотреть собирался). Марио уснул спустя двадцать минут, что весьма предсказуемо – бессовестно почти улегся Игорю на плечо, щекоча щеку своими кудрями, закидывая на него длинные руки и что-то бормоча во сне. Тут-то и выяснилось, что Фернандес очень любит тискаться, причем во сне. Спящий бразилец, обхвативший Акинфеева цепко, подобно коале на ветке – это... интересно. Это не похоже на привычные утешительные объятия. И, если прислушаться к собственным ощущениям, то это... неплохо. Когда Марио проснулся и понял, что творит, он пытался начать извиняться, ему было неловко и совестно, но в ответ получил только теплые объятия и растрепанные ласковой рукой волосы. Время неслось неумолимо, они проигрывали, побеждали, травмировались, восстанавливались – такая сумасшедшая круговерть. Марио по-прежнему боготворил Акинфеева, обожал его сверх меры и готов был в лепешку расшибиться ради него. Только больше не робел, больше ничего не делал украдкой, у них появились разговоры, долгие, порой ничего не значащие, порой настолько тяжелые, что сложно было приходить в себя. Однажды, Марио, перескакивая с языка на язык рассказал о своей депрессии (казалось, что ту историю уже знает весь мир, но на самом деле они не знали и сотой доли правды), Игорь же не задавал никаких лишних вопросов, только кивал, иногда прикрывая глаза. И Марио стало легче, в этой молчаливой поддержке он почувствовал самое главное – что имел на это право, на слабость, понял, что его не осуждают. После провального Евро, Фернандес думал, что кто-то из них попросту сойдет с ума, потому что таким разбитым и потерянным Игоря он никогда не видел, даже не мог представить, что такое возможно. Для всех Акинфеев оставался образцом силы и несгибаемости, для всех он был в порядке, и только Фернандес знал, насколько это все обманчиво, насколько тот активизирует все силовые резервы организма, чтобы держать лицо, и каким он становится за закрытой дверью. Тогда Марио буквально поселился у капитана, тогда Игорь впервые пытался его выгнать, заявляя, что справится сам. Если бы это произошло года два назад, то Фернандес бы безропотно закрыл дверь "с той стороны" и не навязывался, но робости-то больше нет, и сейчас он знает, что делать, что Игорю нужно. Знает, что слова зачастую являются совершенной противоположностью тому, что есть на самом деле. Несколько дней прошло в пустоте и напряжении, Игорь отказывался говорить, есть, шевелиться, его взгляд был настолько тусклый, что бразилец всерьез опасался, что Игорь сломался, что его самый сильный, самый непоколебимый капитан закончился. Фернандес старался оградить его от всего – в первую очередь от СМИ и соцсетей, где тоннами выливали грязь на сборную, а особенно на вратаря.  Марио не отходил от него ни на шаг, заставлял есть хоть что-то, по ночам обнимал поверх одеяла, не давая даже пошевелиться и отдавал, бесконечно отдавал свое тепло и поддержку, да он готов был отдать всего себя, только бы что-то изменить. И это подействовало, постепенно Акинфеев начал оттаивать. Еще немного времени и его просто прорвало, он говорил даже то, что не озвучивал никому и никогда, о своих страхах, переживаниях, об одиночестве. Марио просто слушал. Молча, почти не дыша. И хотелось ему плакать, кричать, что-то ломать, разбить, уничтожить, ему было так больно за своего капитана, так обидно, просто невыносимо, но он не мог это никак высказать, просто не сумел бы, казалось, не изобрели еще таких слов, которые позволили бы высказать все то огромное, что копилось на душе, потому оставалось только сглатывать горький ком в горле и сдерживать слезинки в уголках глаз. Но мысль о том, что он может сделать забрезжила где-то на периферии сознания неясным светом, ее еще надо было обдумать. Все это они тоже пережили, все вернулось на круги своя, вот только Марио однажды огорошил Игоря новостью о том, что подал прошение на получения российского гражданства, чтобы иметь возможность выступать за сборную (чтобы иметь возможность помочь всегда). Игорь смеется и не может поверить, а потом обнимает и говорит, что гордится им очень сильно, что он лучший и как никто заслуживает играть за сборную. И Марио смущается как ребенок. На самом деле, на сборах весело. И странно. И правда немного странно от того, что вчерашние соперники по игре сегодня единая команда. И если в родном ЦСКА все давно привыкли, что Марио это неизменный Игорев хвост и никто ничего не говорил по этому поводу, то тут не обошлось без скрабезных шуточек, мол Фернандес как младенец за мамкиной юбкой таскается, или "ты что, только что облапал капитана?". Марио смущался, злился, но никак не мог нормально ответить на все эти, пусть и беззлобные, но раздражающие подначивания. Словарного запаса не хватало, а когда нервничал, акцент был слышен все еще ужасно. Игорь же на это никак не реагировал, казалось, что не слышит вовсе, спокойно мог обнять Фернандеса по дороге на завтрак, повиснуть на нем в перерыве между тренировками, отдыхая.  Акинфеев по-прежнему не переносил никакого вторжения в свое личное пространство, но вот Фернандес с некоторых пор частью этого самого пространства и стал, все границы как-то стерлись словно сами собой. Игорь спокойно мог буквально лежать на Марио, читая книгу, растрепывал его кудри, когда ему вздумается, специально утыкался холодным носом в теплую щеку и творил еще кучу вещей, которые, в общем-то, не особо распространены между сокомандниками, да и просто друзьями, но кому нужны эти условности? Марио был счастлив, пусть и короткий промежуток времени, но жизнь казалась безоблачной. Вот ровно до тех пор, пока на сборах не появился Артем Дзюба. Нет, Марио знал, что тот в команде, но приедет позже всех, знал его как игрока – встречались на поле уже не раз, знал, что и до этого Артем был в сборной, вот только совсем не ожидал, что однажды вечером зайдет в их общий с Игорем номер, услышит звонкий смех вратаря (что вообще-то явление чрезвыйчайно редкое) и вторящий ему, чуть гнусавый говор. Дзюба по-хозяйски сидел на кровати и как-то не очень добро глянул на появившегося Марио, когда тот вошел. Игорь, казалось, ничего не заметил, только улыбнулся ему, спросил как дела, казалось бы все привычно, вот только Фернандес отчетливо почувствовал, что все. Что с этого момента уже ничего не будет по-прежнему. И, казалось бы, никаких видимых причин нет, но болезненное, холодное ощущение самой большой потери прочно поселилось в его душе. Сашка Головин, как-то упорно "учивший Марио плохому", объяснял значение фразы "все пошло по пизде", именно сейчас бразилец, наконец-то, понял, что это такое. Чемпионат мира, нагрузки, тренировки, время летит стремительно, не угонишься, и вокруг все меняется слишком стремительно, так, что даже супербыстрому Марио не угнаться. Все началось с того, что в Новогорске, на базе, во время сборов, селится в комнату в одиночку (это немного странно, потому что последние годы именно Акинфеев всегда был инициатором совместного проживания), становится каким-то... (закрытым, холодным, отстраненным) другим словно – мягко уворачивается от объятий, прячет взгляд, говорит, что ничего не случилось и "все хорошо" на любые попытки поговорить. Фернандес паникует просто до слез, проклинает свою мягкотелость и нерешительность в жизни, тут поговорить бы напрямую, откинув все эти попытки увиливать и съехать, но не может... просто физически не может сказать слово наперекор своему капитану. Он просто молча копается в себе, почти уверен, что именно он в этом виноват. А еще Дзюба. Тот постоянно ошивается рядом с Игорем, привлекает его внимание, занимает разговорами, постепенно оттесняет всех остальных. И Фернандеса это пугает. Нет, это чувство нельзя назвать ревностью, да и на ревность он никакого права не имеет (разве они были чем-то обязаны друг другу? что-то обещали? выстраивали какие-то отношения? нет.), скорее это высшей степени беспокойство, тревога, мерзкое предчувствие чего-то  нехорошего, что так или иначе хочется  остановить, предупредить. В какой-то момент Марио не выдерживает, улучает минутку, ловит Акинфеева и как может, тщательно подбирая слова, пытается попросить Игоря быть осторожным, осмотрительным и тот... неожиданно тот свирепеет, таким  бразилец его еще не видел, а в голове еще долго-долго звучит резкое шипение: "Ты футболист, твою мать, вот и играй в футбол, а в мою жизнь не лезь."  Это было слишком... больно, неожиданно, разбивающе. И даже, когда на следующий день его ловит Дзюба, и весьма откровенно "предупреждает", чтобы тот не лез к Игорю – это уже не трогает. Неожиданно, но очень помогает Денис. Они сдружились сначала из-за языка, а потом.... Потом оказалось, что Черышев чертовски наблюдательный и очень понимающий. Его первый вполне невинный вопрос о том, почему они с Акинфеевым больше не липнут друг к другу на всех углах (утрированно, конечно, но в команде, обычно, многое подмечают), вызывает у Фернандеса самую настоящую истерику, парня словно прорывает всеми эмоциями, которые держит в себе эти дни. Ему и обидно, и грустно, и больно, и тоскливо, и он не понимает совсем. А Денис выслушивает и ничего не говорит, подбодряет, поддерживает, обещает, что все устаканится. Вторым, как ни странно, кто не оставляет Марио в его самобичевании, оказывается Головин. Сашка, как-то полураздраженно, полуиронично заявляет: "Мы его теряем, кажется, это приворот!", и больше ничего не спрашивал, ничего не выяснял, просто периодически вис на Марио, толкал его локтем в бок  и с какой-то непонятно воодушевленной злостью интересовался, почему периодически Акинфеев смотрит на них так, словно утопил всех котят в округе и теперь ему совестно. От таких пассажей Фернандес ощутимо вздрагивал, но на вратаря не смотрел. Остальные в команде, если и заметили какие-то изменения, то виду не подавали: не говорили ничего, справедливо полагая, что это не их дело. А с началом основных матчей все это как-то отошло на второй план. Матчи, победы, выход из группы, общее ликование – дни мчались как сумасшедшие и времени на самокопание и депрессивный настрой не было совершенно, по вечерам Фернандес едва добирался до собственной кровати и падал как убитый, не всегда успевая переодеться. Да и еще, как-то Денис весьма мудро заявил, что нужно подождать, вот закончится вся эта мировая херня 2018, вернутся они в свой клуб, и будет все как раньше. Марио ему не то, что бы верит, а просто наивно ждет, что все случится именно так. Он правда беспокоится об Игоре, вот только так получилось, что нет у него больше никаких прав это беспокойство открыто выражать, все, что может – грудью защищать на поле, да и то от летящих в ворота мячей. Победа над Испанией сносит все с ног на голову, с одной стороны Фернандес несоизмеримо счастлив, он так горд ими всеми, а особенно Игорем, и в эти мгновения смотрит на своего капитана с тем же самым обожанием и восторгом. В эти моменты все они – как малые дети, скачут, бегают, тискают друг друга, вопят в эйфории. А с Игорем снова Артем. Холодные острые когти неизбежности чего-то плохого снова ухватывают трепещущее сердце Марио в тиски, не давая нормально дышать. И пусть только он ошибается в своих предчувствиях, потому что... Пусть Игорь улыбается, пусть будет счастлив. Марио не принципиально важно с кем, главное пусть ему будет хорошо, он заслужил. А сам Фернандес и правда должен хорошо выполнять свою работу,  должен быть лучшим в том, что он делает. И старается, ведь правда старается, вот только незабитый пенальти как удар поддых, как взрыв где-то в голове. Марио сложно дышать, воздух в легкие словно не попадает, кружится голова, и все его существо жжет изнутри невыносимым, непередаваемым чувством вины. Это тяжело настолько, что хочется просто не существовать. Он подвел, не сделал самого простого, чего от него требовалось, так сильно подвел. Его душат слезы, хочется кричать, хочется бить кулаками о стены, чтобы хоть немного физической болью приглушить всю эту мясорубку внутри. Кое-как, но приводят его в чувство Денис и Сашка – Денис заплаканный, Головин взъерошенный и злой, но оба в один голос твердят, что он не виноват ни капли, что никто его не винит, они окружают его в раздевалке, не давая даже слова вставить, и за всем этим Фернандес даже не замечает, с каким беспокойством и с какой болью следит за ним Игорь, из-под привычно нахмуренных бровей, может быть, готовый прямо сейчас вскочить и задушить защитника в объятиях, только бы тот перестал винить себя. Но Марио не видит, а Игорь не шевелится. В Москве уже все они прощаются в какой-то атмосфере легкой печали, все разъезжаются по разным уголкам страны, а кто-то и другим странам, они правда успели стать настоящей семьей. Марио долго и тяжело прощался с Денисом, как ни странно, но он стал для него едва ли не первым другом, вот таким, настоящим, когда все понятно, когда можно поговорить о чем угодно, который приходит домой, съедает всю еду в холодильнике и заваливается в уличной обуви на диван (образно говоря). Его будет очень не хватать. Первые несколько дней после как раз те, что дали им на отдых, Марио проводит в своей квартире и не делает ничего, отлеживается, отсыпается, не хочет никого видеть и ни с кем говорить, зарывает сам себя в такой своеобразный кокон из тишины, даже в сеть не выходит, не говоря уже о том, чтобы следить, кто побеждает в Чемпионате, ему наконец-то нужно побыть одному, понять себя, наконец-то найти общий язык с самим собой. Это сложнее, чем кажется, на это уходит слишком много времени. Так много, что возвращаясь на первую тренировку ЦСКА после Чемпионата, он не уверен, что с ним все в порядке. Первая тренировка в родных стенах, и снова оживает наивная, полуживая надежда на то, что все будет по-прежнему. А вот ничерта. Все как всегда, разве только новые люди, новые лица – еще несыгранные, несобранные, некоторые совсем юные, но готовые биться до конца, и Игорь, что ведет себя странно. По крайней мере, это видит Марио. Игорь еще больше напряжен, часто ругается не по делу, срывается, отвлекается, ему еще больше кажется, что все идет не так. Акинфеев заведен настолько, отчитывая Гошу, что Виктор Михайлович даже вмешивается (что не особо в его правилах) и защищает несчастного юного вратаря от сомнительной чести быть сожранным Игорем. И Марио весь натянут как струна, все его существо рвется вперед – помочь, защитить, успокоить, как только умеет, но звучащие эхом резкие слова "...не лезь ко мне!" останавливают в одно мгновение. И кажется, что все успокаивается, понемногу, но... но нет. Как-то утром телефон Марио разрывается от сообщений Головина (даром, что тот уже двумя ногами в Монако, но в душе-то он навсегда армеец), в сообщениях одни маты несвязные и две прикрепленные картинки. Фернандес не подписан на инстаграм Александра Кокорина, так что и не увидел бы, если бы не эти присланные скриншоты. Сердце болезненно дергается, а в голове одни только мысли об Игоре. Хочется его поскорее увидеть, и так надеется до последнего буквально, что Акинфеева это все не тронет, что все обойдется. Нет, не обойдется. Игорь не психует, не взрывается, не орет ни на кого, просто в его глазах что-то гаснет, подобно перегоревшей лампочке. А в остальном, ровно все как обычно. А Фернандес боится даже подойти и сам не понимает, как одна только фраза могла перечеркнуть несколько лет близких теплых отношений. Но это словно триггер для него – стать ненужным, снова одиноким и бесполезным, как-то по-животному боится, что его снова оттолкнут. Так и продолжается, бросает взгляды украдкой, уже не палится, как тогда, в самом начале, но и не делает ничего. Только на поле буквально выгрызает мяч у соперников, не позволяя довести его до ворот, нечего Игоря нервировать лишний раз. Дни снова идут, сменяют друг друга, теплые солнечные дни сменяются промозглым ветром и позднесентябрьской сыростью. Команда постепенно сыгрывается, они начинают побеждать, и их не остановить, они стали сами в себя верить. Даже Игорь становился спокойнее, меньше отчитывал молодежь, меньше хмурился, не улыбался правда, был много больше задумчив, но Марио надеялся, что все еще будет хорошо. Новость о том, что Акинфеев уходит из Сборной заставила его уронить телефон на пол – по экрану пошла неровная трещина, прямо посередине, а Марио попросту не знал, как реагировать: ему было горько и грустно, как же так... Он ведь сам так рвался в сборную, в первую очередь из-за Игоря, а теперь... Нет, мысль о том, чтобы отказаться от собственного вызова даже не возникала, просто... Просто, черт возьми, он должен выяснить все. Должен перестать быть настолько слабохарактерым и, наконец, поговорить с Акинфеевым нормально. Они ведь не посторонние друг для друга, вовсе нет. Вот сразу после матча с Реалом, когда накал спадет. И, как всегда, все идет не совсем так. Напряжение колоссальное, перевес всего в один гол в их пользу, и каждая атака вызывает едва ли не панику, ноги гудят, в голове пустота, ни одной мысли, только всем существом хочется, чтобы время утекало поскорее, чтобы закончились эти блядские минуты. Фернандес видит, насколько взвинчен Игорь, как растет его напряжение с каждым мячом, которые он ловит. Еще немного, просто еще немного. Бразилец повторяет это про себя как мантру, носясь возле ворот без устали. И вот – взрыв, не финальный свисток, нет, просто Игорь в одно мгновение срывается. Арбитр не заметил нарушения, а у Акинфеева отказали тормоза. Марио, наплевав на все несется Игорю наперерез, и то ли его от арбитра закрывает, то ли арбитра от него (если капитан сейчас втащит судье – никого это не удивит). Желтая карта взметнулась вверх осенним листком, сердце Фернандеса сжимается от паники, он уже рвется вперед, сделать что угодно, повалить Игоря на газон, заткнуть его хоть как-то, потому что не останавливается ведь. И вот вторая желтая и красная как приговор. Марио неосознанно, как-то заторможено смотрит вверх, умоляюще хватает арбитра за руки, боится оглядываться на Игоря. Все происходит так быстро и так бестолково. Игорь уходит, а этот блядский матч нужно доиграть, не похерить все за считанные секунды. Наконец финальный свисток. Они победили. И счастье от такой важной победы имеет явственный привкус горечи. Вырвавшись из объятий команды, Фернандес несется в раздевалку, знает, что найдет там Игоря, что-то ему подсказывает. И да, это так – в пустом пока помещении сидит вратарь, в одиночестве, теребя в руках снятую мокрую футболку. — Игорь, ты... — Фернандес влетает, торопится сказать хоть что-то, только бы успокоить, но его останавливают взмахом ладони. — Марио, прости меня, — Акинфеев оказывается рядом в мгновение, обнимает за плечи так крепко, прижимает к себе, и Фернандесу хочется плакать о того, как же соскучился по всему этому. — Прости, я таким идиотом был, — вратарь буквально выдыхает ему на ухо. — Я хотел, чтобы хоть раз в жизнь что-то решили за меня... И эта слабость чуть не стоила мне всего. Прости. И пусть Марио не до конца понимает, о чем именно говорит его капитан, но уверен, что они еще поговорят об этом, без сумбура, вдвоем, без приближающегося гомона голосов к раздевалке. Просто сейчас, прижимаясь лбом ко лбу своего капитана, обнимая его, и чувствуя ответные объятия он, наконец, понимает, насколько сильно его любит.