Yet Another Soulmates Story

С самого детства мама рассказывала Славе, что родственная душа — это лучшее, что может случиться с человеком. Что это настолько прекрасное и даже немножко волшебное явление, что Слава должен ждать проявления Имени как манну небесную. Но почему-то, когда на его руке проявляется уверенным и чуть угловатым почерком «Мирон Фёдоров», — мама сначала долго молчит, потом натянуто улыбается, а ночью, когда думает, что Слава спит, плачет на кухне. Это потом Слава понимает, что именно не так с его родственной душой. Сначала он радуется по-детски, с восторгом рассматривая ровные буквы на предплечье, гладит их кончиками пальцев, с уже зародившейся любовью к тому, кто так важен. Даже не понимая, что такое в сущности — эта самая любовь. И так же не понимая, почему мама одёргивает ему рукава кофты, когда Слава их закатывает. Зато в школе ему популярно объяснили. Очень доходчиво, прямо максимально, что именно не так с родственной душой. Очень быстро Слава научился обтягивать рукава неизменных кофт, свитеров и толстовок — даже в летнюю жару. Благо, шум быстро утих, когда выпустились старшие классы, что больше всех доёбывались до Славы, однако привычка осталась. Даже когда Славе стало реально поебать и на чужое мнение, и на тупые шутки. Мирон Янович Фёдоров. Слава никогда особо не интересуется, что за личность стоит за творчеством. Ему не особо важно, плохой человек или хороший, как его в реале зовут, сколько ему лет и прочие условности. Но тут как-то… совпадает. Совпадает и сталкивает привычную жизнь с накатанной колеи. На «исторической хуйне» (в тот момент просто ещё баттле, хоть и ожидаемом), Слава закатывает рукава толстовки до локтей впервые за долгое время. Толпа сначала замолкает на несколько секунд — во всяком случае, первые её ряды, которым хорошо видно происходящее, а затем взрывается дружным рёвом. Может быть, в русском рэпе и не любят пидоров, но вся эта ситуация, и без того накалённая до предела, начинает полыхать огнём. А Мирон на своих спидах только бросает взгляд на ровные буквы на чужом предплечье, вздергивает бровь, но больше никак не реагирует. Хотелось бы сказать, что Славе похуй, но Славе не похуй. Пять — ноль должны бы греть сердце и душу, тешить самолюбие и дальше по списку, но Слава не чувствует ничего похожего. Фантомное ощущение чужих рук на боках, что едва ощутимо сжимают, отодвигая, не желает никуда исчезать. А горечь на языке от пустого, совершенно неадекватного взгляда, что Мирон бросает на Славу, прежде чем уйти, только становится крепче. У того светло-розовая, бледная кожа с парочкой родинок: одна под правой лопаткой, вторая почти по центру над поясницей. Слава стоит в дверях, не решившись ни войти, ни выйти, и смотрит как обычный извращенец, как Мирон неторопливо стягивает промокшую насквозь рубашку, чтобы сменить на обычную футболку. Он даже издалека, даже на вид гладкий, будто мраморная фигура, и Слава хочет прикоснуться, чтобы теперь знать наверняка. Руки ложатся на чужие плечи так привычно, будто они делали это десятки раз. Кожа под ладонями чуть липкая от подсохшего пота, но брезгливости нет и в помине. Слава ведёт руками вниз, к чуть сильнее обрисовавшимся лопаткам — Мирон упирается в умывальник, будто ему трудно стоять. Молчит, не прерывая, не одергивая Славу от происходящего, как будто не хочет или не может. Или наркота в венах не дает, под спидами всё острее чувствуется. Слава знает это по опыту, и Слава не хочет останавливаться, даже если это неправильно. Исследовать его в первый раз всё равно, что открывать новую планету. Ладони чуть покалывает от напряжения, когда Слава опускает их ниже, изучая каждый сантиметр голой кожи на ощупь. Замирает над ремнём и осторожно, почти робко прикасается к бокам. Тут, видимо, щекотно, потому что Мирон чуть ёжится и переступает с ноги на ногу, поэтому Слава перемещает руки на плоский живот чуть ниже пупка, у скрытых под джинсами тазовых костей. Мирон в ответ чуть опускает голову — то ли чтобы следить, то ли чтобы скрыть лицо, но Слава слышит, что дышит тот теперь ртом. В штанах уже давно так тесно, что становится на самом деле больно. И всё равно Слава даже не планирует никакого взаимодействия плотнее, чем прикосновения, потому что и этого достаточно. Он собирается потрогать буквально всё до чего дотянется — и что позволят, конечно, — но не более. А у Мирона, кажется, свои планы. — Настоящая? — татуированные пальцы сжимаются на запястье, чуть выше первой буквы имени. — Или постирония? Слава испытывает какое-то слишком уж сложное желание потереться щекой о чужую макушку, но позволяет себе прижаться губами к впадине на шее чуть ниже. Вообще, гораздо сильнее хочется вжать в эту раковину и трахать до крика, кусать идиотские цифры на коже, скрыв их за синяками — но Слава так себя не ведёт. Это просто адреналин. Просто вкус победы. Хочется другого вкуса. Слава машинально облизывается, когда думает о чужом члене у себя во рту. Раньше такие мысли не особо посещали его голову, но раньше перед ним не стоял его соулмейт собственной персоной и не становилось поебать на условности. Мирон с трудом поворачивается, проезжаясь бедром по ширинке, отчего Слава шипит сквозь зубы. — Думаю, что ты очень сильно ошибаешься. Слава думает, что очень сильно ошибся пару лет назад, когда решил во что бы то ни стало доебаться до светила всея русрепа и проверить, правда ли они родственные души. Ошибся, увязая всё глубже и глубже, пока не стал зависеть от этой хуйни: дёрнуть, оскорбить, чтобы заметил, чтобы вызвал, чтобы оказался рядом. Вот не это всё — и жил бы себе как человек, с хорошей девочкой рядом, потому что не всем везёт и не все встречают соулмейта, и многие живут с не совпадающими именами — и ничего. Не умирают. А вот Славе, сука, повезло. Или нет, потому что на обозримых частях его имени как-то не наблюдается. Только вот от этой встречи прёт так сильно, что останавливаться не то, что не хочется — просто не реально. Поэтому он разлепляет пересохшие губы, облизывается быстро (Мирон смотрит своими почти чёрными от расширившихся зрачков глазами за этим движением неотрывно) и уверенно кивает. — Да я уверен, что всё давно пошло по пизде, Мирошка, — он улыбается криво — перекошенная рожа из зеркала слабо напоминает знакомое ему лицо. — Вызывай такси, будем искать. Вообще, в мире должно быть полно Миронов Фёдоровых, наверное. Слава натягивает капюшон на чужой башке так низко, как можно, чтобы никто не узнал прячущегося под ним человека, и, оглянувшись на таксиста, целует обветренные губы. Мирон вжимается в угол между дверью и сиденьем и как-то очень плавно и уверенно ставит правую ногу в кроссовке на кожаную обивку, позволяя придвинуться ближе. Таксист что-то недовольно ворчит под нос, но не слишком внятно или достаточно громко, чтобы хоть один из них заинтересовался. Слава прижимается к Мирону почти на грани приличий — под приличиями имеется в виду «не пытается хотя бы тереться, как ебучий школьник», — но всё равно забирается ладонью под толстовку, поглаживая поджавшийся, подрагивающий живот. Огни проносящегося мимо города освещают открытую часть лица Окси — Слава отрывается всего на секунду, чтобы перевести дыхание и не свихнуться на хрен — и это как-то охуенно красиво. Охуенно смотреть на блики на светлой коже, на освещаемые жёлтыми фонарями и красными всполохами фар опухшие губы. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но Слава не собирается щипать себя и разрушать сон, даже если в итоге он проснется полный сожалений. — Мы не будем ебаться в тачке, — Мирон шепчет почти на грани слышимости, и, чтобы понять слова, приходится наклониться очень близко, ещё ближе, чем есть. — Это полный зашквар, — говорит он и тянет за пряжку ремня Славиных джинсов, на ощупь пытаясь его расстегнуть. — Это будет полный пиздец, — соглашается Слава и помогает в этом. Таксист тормозит у подъезда поразительно вовремя и охуенно не вовремя в тот же момент. Возможно, сама судьба спасает их от громкого скандала, но Славе приходится отодвинуться, чтобы рассчитаться («плюс чаевые за понимание, мужик, он…а горячая пиздец»). Таксист кивает понимающе, даже улыбается криво и ненатурально и дает по газам, стоит им выбраться наружу. Мирон фыркает под нос что-то похожее на «охуенный комплимент» и идёт к железной двери, ощупывая карманы в поисках ключей. Слава ему в этом не помогает, только отвлекает больше, шаря ладонями поверх чужих рук в карманах, и они толкутся у домофона ещё несколько минут, потому что Окси не может вытащить ключ, а ещё отвечает на кусачие поцелуи. — Мужик, тут камеры, да просекут же, кого ты зажимаешь. Славе похуй, но из уважения к Мирону (и, возможно, желания добраться до квартиры, толчка и кровати) он отступает, разведя руки в стороны, мол «свобода, действуй». В лифте, правда, приходится продолжить. Он прямо какой-то слишком чистый и опрятный, ни мата на стенах, ни жжёных кнопок, так что необходимо хоть как-то осквернить эту до омерзения стерильную коробку. Слава кусает Мирона чуть ниже подбородка, почти неощутимо, но с большим удовольствием и засовывает руку ему в джинсы, укладывая ладонь на стоящий член. Мирон откидывает голову так резко, что ударяется затылком, но почему-то никак не возражает. На нужном этаже они оказываются как-то слишком быстро, но не выходят. Двери закрываются, свет гаснет, а они всё ещё внутри, и небольшой клаустрофоб внутри Славы вяло протестует, но похуй. Большими буквами, прямо посередине пустой глянцевой стенки. Особенно похуй, когда Мирон как-то отчаянно и даже удивлённо стонет ему в рот, а ладони становится липко от чужой спермы. — Да я Сонька Золотая Ручка, ебать, — приходится ненадолго отвлечься от Мирона, чтобы выдать эту глубокую мысль. Мирон нащупывает кнопку нужного этажа быстрее, чем они успевают поехать вниз, к страждущим добраться до дома. И никак не комментирует произошедшее, только сглатывает нервно, бросив взгляд на увлеченно обсасывающего свои пальцы Славу. — А чё, руки я там помыл, а это, — он разводит пальцы в стороны; сперма смешанная со слюной тянется от одного к другому. — Это не зашкварно. Слава почти добавляет, что «даже прикольно на вкус», но думает, что Мирошка просто ёбнется в обморок от избытка чувств. С него станется. До кровати они не добираются. Возможно, потому что её нет, хуй знает, а возможно, потому что трахаться на неразобранном диване экзотичнее и кое-где веселее. Слава всегда за новые веселые штуки. Слава за то, чтобы с него торопливо и жадно стягивали шмотки и даже не комментировали явно не божественное тело. Слава за то, чтобы его нетерпеливо подталкивали к этому самому дивану, но одновременно держали за одну руку крепко и чуть-чуть как будто бы со страхом. Слава за то, чтобы его укладывали на спину и устраивались между его ног, даже не спрашивая. Слава за то, чтобы Мирон делал, что хочет. — А если на мне нет твоего имени? — Мирон стягивает футболку через голову очень быстро, будто боясь потерять зрительный контакт. Зрачки у него всё ещё огромные, но теперь не понятно, это ещё не отпустило или просто темно в комнате. Славе почему-то похуй. — Да поебать, Мирош. У меня же есть. Потому что реально поебать. Потому что если это не тот Мирон Фёдоров, то Слава уже поехал на этом, ебанулся, двинулся и все остальные синонимы. Слава хочет этого Мирона Фёдорова, и похуй, что на один раз, но так сильно, почти до боли, что он почти уверен, что никого и никогда не будет так хотеть. Ни в каком из смыслов. «Я победил тебя там, а ты, сука, победил меня везде». Слава слишком длинный и нескладный, чтобы красиво выгибаться и томно закидывать ноги на плечи или хотя бы упираться пятками в поясницу. Но Мирон выдыхает скомканное: «Какой ты охуенный, сука», и целует его в колено, лежащее — только подумать — на его плече, и Славе не хочется рефлексировать и стесняться. Славе вдруг поебать, как он выглядит, когда Мирон хватает его за руку, переплетая пальцы, и смотрит только в глаза, будто боясь потерять зрительный контакт. Славе кажется, что ещё немного, и он просто сдохнет от заполняющих его эмоций. Потому что так, блядь, просто не бывает. Кажется, он даже рыдает в какой-то момент, перед тем — или после — или во время того — как кончить. Кажется, он слышит хриплое сбитое дыхание, в котором непрерывное «пиздецпиздецпиздец». Кажется, Мирон слизывает солёную дорожку с его щеки, от подбородка к глазу одним длинным движением и кончает ровно в тот момент, как останавливается у кромки ресниц. Кажется, Мирон ебанутый, а Слава ещё хуже. В любовных романах средней руки главные герои должны проснуться утром и одновременно. Слава просыпается в три часа ночи (экран телефона показывает время в последний раз, прежде чем издыхает батарейка) и шлёпает в толчок, а Мирон продолжает сопеть, уткнувшись ебалом в подушку. Нихуя романтичного, но жизнь полна несправедливостей. Вообще, тот факт, что Слава проснулся не у себя в хате в мокрых трусах — уже победа. Правда, от этого ощущение нереальности происходящего никуда не исчезает, но это уже мелочи. Первым делом он справляет нужду, щурясь от слишком слепящего света, потом шарится по кухне, изучая обстановку, чтобы утром, когда его нахуй будут выгонять, уже знать хоть что-то интересное. А потом уже изучает холодильник на предмет пожрать, пока тот не начинает верещать на редкость мерзким сигналом. — Просит тебя дверку прикрыть, чтобы не растаяло всё нахуй, — у Мирона хриплый ото сна голос, на лице полоса через всю щёку от подушки. — Вот и прикрой. Там всё равно нихуя нет. Слава послушно закрывает, и кухня погружается обратно в полумрак, освещенный фонарём с улицы. И Мирон, будто зная свои сильные стороны, садится на подоконник, в профиль к окну, закуривает неторопливо и очень удовлетворенно вздыхает. — Будешь? Слава даже не понимает, в чём смысл вопроса, он просто, походу, всё будет, что Окси предложит. Наверное, даже если полетать из окна вдвоём. Но пока, как выясняется, ему предлагают только сигареты. — Где оно у тебя? Мирон сначала зевает душераздирающе, потом чешет голый живот и только потом смотрит на Славу внимательно и совсем не сонно. — А если его нет? Чё дальше, затребуешь свою розочку обратно? Слова даже не задевают. Слава склоняет голову к плечу и молча смотрит в ответ, ожидая ответа на свой вопрос. — Можешь поискать. Слава фыркает и послушно осматривает всё открытое его взгляду в поисках. — Было бы иронично, но на жопе ничего нет, так что вставать не стану. Слава только кивает и садится на корточки, рассматривая ноги, покрытые короткими тонкими волосками. Проводит, не удержавшись, по икрам ладонями, чуть сжав в конце, и убирает руки от греха подальше. Мирон чуть поворачивает правую ногу, как будто случайно, но теперь Слава видит. Мелкие неровные буквы в ряд, начинающиеся на пару сантиметров ниже косточки, почти у самой подошвы. «Вячеслав Машнов», написанное будто рукой первоклассника. Написанное Славой в семь лет. — Прямо там, где твоё место, Славочка? Мирон тут же треплет его по волосам не обидно, а ласково, будто сглаживая резкие слова, которые уже не вернуть. А Слава, вместо ответа, проводит языком от начала своего имени до конца, затем вскидывает голову и широко улыбается. — Потому что только если я на коленях, ты сможешь казаться выше? Напряжение, копившееся все эти годы, постепенно уходит, оставляя свободное место для других чувств. Для всего, что принесёт этот локальный пиздец в лице родственности их душ. — Мне намного больше нравится, когда ты заваливаешь ебальник, — Мирон раздавливает окурок в пепельнице и спрыгивает с подоконника. — Походу, это происходит только во сне. Но Слава почему-то готов поклясться, что Окси очень сильно нравилось, когда он не молчал на диване.