Претензии на собственность

Коридоры ФЭС к вечеру поразительно быстро опустели. После неожиданно раннего и спешного ухода Рогозиной, ФЭСовцы также стремительно разбежалися по домам, пока начальница не вернулась и не сообщила о новом деле. Костя Лисицын неспешно прогуливался по конторе и насвистывал простенький мотивчик. Он прекрасно понимал, что рискует попасться под горячую руку или новое дело. И оправдание у него было лишь одно. Майор всем сердцем надеялся дождаться Котова, и ехать домой вместе. А там их ждёт горячий душ, простенький, но сытный ужин, бутылочка вина и удобная кровать. Ну, или диван. Это как пойдёт. Словно в ответ на мысли Лисицына, капитан стремительно появляетсяся из-за угла. Выскакивает. Как чёрт из табакерки, хватает за шкирку и пригвождает к стене. Костя даже пикнуть не успевает. А когда поднимает взгляд, замирает как кролик перед удавом. Перед очень злым удавом. Проглотит и не заметит. — Кость, ты чего? — майор обеспокоенно окинул любовника взглядом, стараясь выявить причину гнева и понять, насколько сильно это может сказаться на его собственном здоровье — Ты ещё спрашиваешь, сволочь?! — взбешенной гадюкой зашипел капитан, сдерживая себя из последних сил скорее по привычке. «Красивый», — отдалённо подумал Константин, глядя на разъяренного тезку во все глаза. Злой, сильный, властный, напряженный до предела, готовый в любую секунду наброситься, разорвать, поглотить, трахнуть. — Я тебя спрашиваю: ты совсем охренел?! — прорычал интеллигент, окончательно выходя из себя. Его не остановил даже взгляд влюбленной десятиклассницы, один из тех, что он с трепетом ловил на себе. Костя с силой встряхнул напарника за плечи, приложив затылком о стену. Лисицын, отрезвленный ударом, тоже зарычал, вцепляясь мёртвой хваткой в запястья капитана. — Это еще надо подумать, кто тут из нас охренел, капитан! — чтобы там не было, он никогда не позволит так с собой обращаться. Как ни странно, но отпрор Котова отрезвил, и, скинув чужие руки, он упёрся лбом в лоб друга и принялся спешно расстегивать рубашку, не прерывая при этом яростной тирады. — Ты, Костя! Ты! Ты охренел настолько, что у меня даже слов нет! Это, блять, уму не постижимо! Нет, я, конечно, все понимаю! Но это, — капитан задохнулся от возмущения, — это, Костя, уже ни в какие ворота не лезет! — вревел он, дёрнул последнюю — верхнюю пуговицу, резко отшагнул назад и картинно распахнул полы кристально белой рубашки. И майор пропал. Если бы не стена, которая так удачно на него облакотилась, он бы точно упал. Котов стоял перед ним, невероятно красивый, злой, до невозможности притягательный и харизматичный, в чёрных брюках и распахнутой рубашке. Под гладкой, от природы смуглой коже, перекатывались мышцы, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а от пупка к соблазнительно блестевшей пряжке ремня убегала дорожка чёрных волосков. Костя прекрасно знал, как правильно провести по этой дорожке, чтобы Кот задышал ещё тяжелее. Знал, насколько хорошо капитан целуется, хрипло дышит от мокрых поцелуев в шею, как покошачьи выгибается, стоит задеть зубам сосок, и как сильно твердеет пресс, если легонько поцеловать каждый кубик. И каким страстным бывает капитан после таких ласк, он тоже знал. И до звёзд перед глазами хотел этого. Хотел, но осуществлять не спешил. Полукруг медалей на шее, убегающая дорожка пятен вниз и… огромное сердце из засосов на животе. Слегка неровное слева, более бледное снизу, своим острием указывающее прямо на то, что так ненадежно порой скрыто под ширинкой. Символично даже как-то получилось. Смешок скрыть не получается никак. Костя не ревнует. Не узнать творение рук своих было нельзя. Небольшая пьяная выходка. Потому что, если ты приходишь домой по среди ночи пьяный и начинаешь нагло домогаться своей спящей после тяжёлого трудового дня половинки, а тебя без зазрений совести скручивают и прямо в одежде загоняют под ледяной душ, то значит у него есть кто-то другой… Примерно так рассуждал совершенно непротрезвевший, но крайне бодрый майор, созерцая безмятежно раскинувшегося звёздочкой тезку. Ревность жгучей волной прошлась по телу, заставляя глухо рычать и молча беситься. И очень захотелось сотворить нечто такое-этакое, чтобы показать, что Котов принадлежит только ему. А что для этого нужно? Печать. Или клеймо. Причём оригинальное. — И как ты это объяснишь? — вкрадчиво поинтересовался интеллигент, уставший ждать хоть какой-то реакции, кроме восторженного взгляда. Приятно, конечно, но не информативно. — А… Э-э… — невнятно промычал Лисицын, явно решивший заделаться вуайеристом. — На лицо усиленная мыслительная деятельность умственно отсталого! — саркастично хмыкнул капитан. Язвительные интонации подействовали не хуже пощечины. Костя встрепенулся, подобрался и пренебрежительно-снисходительно глянул на капитана. Секунда, и перед мужчиной стоял властный, самовлюбленный и слегка эгоистичный человек. Мгновение, и они шагают навстречу друг другу. Сталкиваются, прижимаются крепче. Майор обвивает руками шею капитана, тянется навстречу требовательным губам и замирает в миллиметре до цели. — А это, Котов, противоугонка. Чтобы на баб неповадно смотреть было! — чужие губы чувствуются как свои. Два дыхания смешиваются в одно. Вдох, и губы сминают в жарком, властном поцелуе. Начинается борьба. Они сами порой не знают, за что дерутся, но продолжают. Главное выиграть. Победить. Подчинить. Сдаться. — Куда ж я от тебя денусь, колдун несчастный? — вопрос чисто риторический, хотя Лис и знает на него ответ. Знает слишком хорошо. До боли в сердце. Вот только доказательств нет. Есть только родное тело, хриплые вздохи, лихорадочное дыхание и темнота салона авто. — Но наказание тебя все равно ждёт! Не думай, что так легко отделался! — в машине тесно, но эта теснота им только на руку. Котов совсем рядом, вальяжно развалился на задних сиденьях, пока майор садится на колом стоящий член. Слишком мало места, неудобно, так что на угрозы он не обращает никакого внимания. Собственное удовольствие и удовольствие партнёра его заботят намного больше. А за собственные шалости он извинится потом. Как-нибудь особенно.