Night Extreme

      Ненависть как что-то обыденное Бакуго начал воспринимать уже давно. Сначала это чувство было, конечно, слабее, во множество раз слабее, максимум дотягивало до презрения и пренебрежения… Но теперь стереть это чувство было для него буквально непосильной задачей. Отвращение, злость, перетекающая в ярость, желание испортить жизнь одному конкретному существу. Даже не человеку — ничтожеству, жалкой букашке, которая постоянно путалась под ногами. Деку. Чёртов Деку, поднявшийся слишком высоко в рекордные сроки. Ненависть — всё, чего он заслуживал.       Так думал Кацуки слишком долго. Он смотрел на человека, рядом с которым находился практически всю свою жизнь, и терпеть его не мог. Он ненавидел находиться рядом с Деку, у него сразу появлялась какая-то агрессия, и зубы так и скрипели, ему было противно смотреть в его сторону, но вот незадача — взгляда он отвести не мог. Почему — а чёрт его знает, просто не мог, будто подсознательно искал ещё больше поводов накричать на него, ткнуть носом в каждый возможный недостаток, размазать все проблемы тонким слоем и каждую из них высмеять. Это уже стало чем-то настолько обыденным, что Бакуго начал видеть вообще всё, что происходит с Мидорией: как тот держит ручку, как тот что-то опять пишет в своей дерьмовой тетрадке, как горбится над конспектом, как жалко в это время выглядит — такие жалкие люди просто недостойны учиться здесь, недостойны стоять рядом с ним, с Бакуго. Каждое действие Мидории вызывало у него вполне понятную и привычную злость, поджигало невидимый фитиль, который постепенно тлел, оповещая всех о том, что скоро эта «пороховая бочка» рванёт, и не поздоровится всем, кто будет свидетелем этого своеобразного фейерверка.       Бакуго сам не знал, что может стать «последней каплей», потому что кричать и злиться мог начать с любого пустяка. Сам он считал, что это каждый раз является чем-то серьёзным, будто нарочно не замечая всех этих косых и ехидных взглядов от его одноклассников. Серьёзно, только ленивый не обсудил с глазу на глаз, как порой глупо ведёт себя Бакуго. Этого он, конечно, знать не мог, а если бы и узнал — разбил бы лицо «остряку» так, что тот зубы бы с пола собирал, харкая кровью.       Злость давила изнутри, жгла внутренности, а каждая победа этого зеленоволосого ублюдка только подливала масла в огонь. Всё происходящее неимоверно нервировало, жгло и давило, но высказывать своё недовольство каждый раз в лицо Мидории что-то мешало. То ли то, что кто-то на очередной подобной сцене усмехнулся в кулак и сказал, что Бакуго на самом деле просто завидует, а может и то, что ему просто надоело пытаться вбить в этого дерьмоголового задрота здравый, по мнению самого Бакуго, смысл через постоянные стычки.       Странным казалось ещё и то, что этот веснушчатый придурок вдохновлял практически половину их чёртового класса, будто одним своим существованием давал им волю к каким-то безумным и несуразным действиям. Дошло даже до того, что Киришима решил не отсиживаться в тылах, а устроил эту глупую спасательную операцию, приплетя туда и Тодороки, и Яойорозу. Откуда там взялись Иида с Деку, Кацуки вообще не понимал. Ему вообще вся эта компания не нравилась, что уж говорить об отдельных представителях, но даже там был Деку. Чёртов Деку, которого Бакуго просто терпеть не мог. Спасибо и на том, что это не он ему «руку помощи» протягивал… Но всё равно было мерзко.       Непонятным было только то, почему это спасение не взорвало Бакуго окончательно. Он сам, конечно, толком не осознавал, каково будет, когда он всё-таки рванёт, даже не мог предположить, куда ещё сильнее. Однако всего и всегда казалось мало, да и отходил он потом быстро. Всё было как-то вспышками, он редко думал о Деку вне нахождения непосредственно рядом с ним, но если думал, то приходил обычно к правильным выводам, анализируя вообще всё увиденное и услышанное.

***

      Кацуки никогда не мучался бессонницей. Иногда бывало, что просыпался посреди ночи, но просто встать и сходить за водой или просто пройтись куда-то с какой-то мало-мальски значимой целью было достаточно, чтобы, вернувшись, заново уснуть до утра. Вот и сейчас возникла такая обыденная потребность, ради которой не зазорно было и из нагретой постельки выбраться.       Обычно во время таких ночных вылазок Бакуго ни на кого не натыкался, разве что пару раз на Киришиму, который выходил из душа, но дальше сонного переглядывания не заходило. Правда, что это тот забыл в четыре часа утра в душе, осталось для Кацуки загадкой, над которой он даже и не пытался думать — какое ему дело.       В этот же раз всё было иначе. Настолько всё, что ещё на подходе к общей комнате, через которую нужно было пройти, чтоб добраться до хоть чего-то, Бакуго услышал то, чего он надеялся в жизни не слышать.       Это были чёртовы стоны чёртового Тодороки, который цеплялся за чёртову спину чёртового Деку и, кажется, наслаждался тем, что его целует этот веснушчатый придурок.       «Блядь», — Бакуго застыл на месте, — «Пиздец», — его ладони опасно вспотели, ещё немного — и всё рванёт. «Мало того, что они дерьмоголовые ублюдки, так ещё и педики», — если бы кто-то сейчас смотрел на Кацуки, то ночные кошмары этому наблюдателю были бы гарантированы. Радужки отливали красным, вены на висках вздулись, ноздри раздувались как у быка, которому показали красную тряпку, а на пальцах то и дело играли огненные всполохи взрывов.       Однако парочка на диване была слишком увлечена своими обжиманиями. Настолько, что они не заметили даже запаха гари, а если и заметили, то, вероятно, подумали, что это у Шото причуда вышла из-под контроля и начала подпаливать диван. Диван. Диван, на котором сидели все, даже Бакуго, который смотрел на это и не мог отвести взгляда. Диван, на котором он однажды заснул. Чёртов общий диван. Противно поскрипывающий, что было едва слышно за сдавленными стонами двумордого.       И главное, этот грёбаный Деку даже сейчас всё делал максимально неправильно, ну кто так держит колени, кто так целует, кто так притрагивается, кто так прижимает человека к дивану, Тодороки же не рулет из одеяла, не подушка… как же убого это выглядело. Даже с такого расстояния Бакуго прекрасно видел, что Мидория лажает по полной, а Тодороки, скорее всего, симулирует, чтобы не обидеть своего… а своего «кого»? Нет, глупо было бы предположить, что они от такой крепкой дружбы решили потрахаться прямо в общей комнате. И спрашивается, какого чёрта именно в ней? Экстрим, да?       Отвращение, злость, ярость, желание подорвать этих двоих, лишь бы не слышать этих охов и ахов Тодороки, лишь бы не видеть, как он сминает пальцами рубашку на спине Мидории, не осознавать, что Бакуго сейчас наблюдает за тем, за чем не должен был наблюдать никогда в жизни.       «Охуенно прошёлся», — мелькнуло в мыслях Кацуки, когда он уже вышел из ступора и нашёл себя возле своей же комнаты. Как он дошёл до неё — он не помнил, но, судя по всё ещё играющим на кончиках пальцев взрывам, причудой он не пользовался, а по комку в горле — не говорил. Осталось додуматься, что делать с этим дерьмом, свидетелем которого ему пришлось стать.       Что за грёбаные шуточки у этих придурков? Как вообще так можно? Нет, гомофобом Бакуго не был, но если им приспичило потрахаться, то какого хера это надо делать на общем диване? Нет, Кацуки точно никогда больше туда не сядет.       Отвращение смешивалось со злостью на самого себя. А что, если это уже не первый раз? Вдруг они решили продолжать, пока их никто не видит? Может, стоило подорвать их или хотя бы высказать свою точку зрения, а потом уже подкрепить её взрывом? Но почему-то Кацуки ничего из этого не сделал, и уже это его бесило. К этим мерзким и тянущим чувствам почему-то добавлялась банальная обида. То ли на себя, то ли на этих двоих, которые были счастливы друг другом и срали с высокой колокольни на всех и вся. Может, проблема была в том, что Бакуго не хотел уступать своё место бестактного ублюдка, который делал всё так, как хотелось ему, а может, и в чём-то другом было дело.       Больше уснуть он уже не смог. И виной тому были совсем не двусмысленные скрипы половиц из комнаты выше, нет, совершенно точно нет, проблема крылась в его мыслях. Так он хотел думать. Хотел думать, но не получалось.

***

      Утро. Учебный класс. Эта парочка как ни в чём не бывало общается о какой-то непонятной херне, в которую Бакуго невольно пытается вслушаться, но не может из-за общего гула в классе. Бесят. Как же они бесят. Это же так очевидно, они же такие взгляды друг на друга кидают, будто готовы прямо сейчас устроить всем просмотр порнухи в прямом эфире, чёрт бы их побрал.       — Утречка, — вечно улыбчивый Киришима, рядом с которым становилось ещё хуже. — Чувак, хреново выглядишь.       — Отвали, — Бакуго уткнулся в телефон, будто там было хоть что-то интересное. Нет, не было, совсем не было. Всё, что он мог счесть интересным, находилось от него на расстоянии двух метров, если идти в сторону выхода из кабинета, а всё остальное его не заботило. О чём общались эти двое, о чём они говорили. Они действительно считали, что то, как они только что соприкоснулись руками, осталось незамеченным? Х-ха. Бакуго тоже раньше не придавал этому особенного значения, но не теперь. Он знал намного больше всех здесь присутствующих и мог, а главное — хотел это использовать.       — Чего у тебя случилось? — не унимался Киришима. Чёрт бы его побрал с его желанием докопаться до всего, что только касается Бакуго. Лезет и лезет, пытаясь пользоваться тем, что его сочли «равным», «другом» или ещё кем-то.       «Ещё немного наблюдений за этими ублюдками, и я начну видеть голубизну во всём, что есть, блядь», — огрызнулся сам на себя Кацуки, а потом вслух ответил:       — Не твоё, блядь, дело, съебись, — и поднял взгляд на слишком спокойного Киришиму, которому будто действительно было насрать на все угрозы.       — Кацуки, ну чего ты такой злой, — надулся Эйджиро, — не выспался?       — Я сказал, свали в туман, — уже закипая не только внутренне, но и внешне, выдал Бакуго, а потом, когда его ладони уже успели достаточно нагреться, едва не подорвал дерьмоволосого, который слишком откровенно и открыто улыбался. — Как же вы все меня достали! — слишком громко выдал он буквально за секунду до звонка. Дверь распахнулась, в класс буквально залетел Айзава и, даже не глянув на Бакуго, заставил того потушить ладони.       — Да ладно, не кипятись ты так! — с слишком радостной улыбкой выдал Киришима, похлопывая одноклассника по плечу, за что и получил по лицу, не успев даже защититься.       Задолбал. Нет, не так, задолбали. Все задолбали. Достали. Особенно эта грёбаная парочка, которая даже сейчас, Бакуго был уверен, переглядывалась и строила планы о ебле на вечер. Придурки сраные. Из мыслей никак не выходил многострадальный диван. На нём остались пятна от этих педиков? Или они аккуратно там всё подчистили?       «Блядь, почему я думаю об этом», — злился Бакуго ещё сильнее. Казалось, что вокруг него воздух пропитался чем-то злым и тягучим, говорящим, мол, не влезай — убьёт. А убить он был готов, притом уже не важно кого, главное — убить. Чтоб неповадно было.

***

      День прошёл, а лучше не стало. После каких-то бесполезных лекций эти двое куда-то свалили, улыбаясь и о чём-то перешёптываясь, Бакуго даже не успел пройти мимо них и с пафосным видом намекнуть, что их «великая тайна» была раскрыта, и теперь они ему оба должны. Нет, они просто куда-то испарились, чем бесили ещё сильнее.       — Чел, с тобой точно всё в поря… — Киришима только попытался снова докопаться до друга, но одного взгляда на озлобленное и искажённое яростью лицо хватило, чтобы благополучно заткнуться и отойти на безопасное расстояние.       — Завались, — прорычал Бакуго и быстрым шагом удалился в сторону общежития. Покоя ему не давал диван.       Киришима ещё долго смотрел на удаляющегося от него Кацуки и откровенно недоумевал. Обычно всё было не так, а все проблемы этого человека-взрыва были видны невооружённым взглядом, потому что он так или иначе о них выговаривался, пока на кого-то злобно орал. Да на того же Киришиму — все переживания были как на ладони, а тут… а тут захлопнулся, как устрица, и огрызается почём зря. Оставить это просто так Эйджиро не мог себе позволить.

***

      В общей комнате народа было не так много — Каминари что-то оживлённо обсуждал с Иидой, Минеда разглядывал журналы, но эти личности не волновали Бакуго от слова «совсем». Диван был пуст, все расположились где угодно, только не на нём, а проходя мимо него на достаточно близком расстоянии, можно было заметить пару засохших пятен.       Вот тогда-то Кацуки взорвался и едва не спалил всю комнату к херам. Эти ублюдки не позаботились ни о конспирации, ни о контрацепции. Зла у Бакуго было предостаточно, но даже этого не хватало, чтобы высказать всё, что хотелось — а кому высказывать, если эта парочка свинтила в туман?       Благо, вовремя в комнате появился Киришима и, округлив глаза, кинулся оттаскивать уже зажёгшего ладони Бакуго от бедного дивана, на котором уже осталась пара тёмных пятен от взрывов.       — Пусти меня, пусти меня, блядь, я сейчас разнесу эту херню! — рычал Кацуки, но уже затвердевшему Киришиме на это было откровенно наплевать.       — Не обращайте внимания, он просто не любит диваны, — сморозив рандомную глупость, Эйджиро потащил друга к себе в комнату. Почему к себе — не знал. Зачем вообще во всё это ввязался — тоже, но ведь герои обязаны лезть в чужие дела, чтобы разрешить все их проблемы, верно?       Ещё немного побушевав и поорав бессмысленную на этот раз херню, Бакуго всё-таки выдохся и сполз на пол, уткнувшись в благоразумно запертую дверь затылком.       — Они еблись на этом сраном диване, — он выдохнул и искривил губы в подобии ухмылки.       — Эээ, кто? — Киришима потряс головой, а потом сел на корточки прямо перед другом.       — Двумордый и задрот, — казалось, даже так упоминать их было противно.       — Кхм, как же ты к таким выводам пришёл? — Эйджиро всё ещё ничего не понимал, а потому рассматривал нахмурившегося Кацуки.       — Да вышел вчера — и вижу, — он усмехнулся, — придурки.       — Я удивлён, что они ещё живы, — какой-то странный смешок раздался, притом кто именно его издал — понятно не было.       — Ну, а вообще какое тебе до них дело?       — До них — никакого. Они, блядь, диван испортили! — рыкнул Бакуго, поджимая губы так, что они вообще в полоску превратились.       — Да ты тоже постарался — с такими пятнами его разве что на свалку, — зубасто улыбнувшись, Киришима встал и потянулся. — Ну, диван ты, допустим, отстоял.       Бакуго промолчал. Да, тот факт, что диван будет выкинут, его должен был успокоить, потому что… а какое ему действительно дело до того, кто с кем трахается? Его должно волновать, если это затрагивает непосредственно его — в этот раз это был диван. И блядская кровать, скрипящая всю оставшуюся ночь над его головой. Но внутри всё ещё что-то тянуло и давило, будто ему может быть не насрать.       Молча встав, Кацуки глянул на Киришиму, который сжимал в кулаке ключ от запертой двери, а когда реакции не последовало, кашлянул и спросил:       — Ты откроешь или без двери поживёшь?       — Бакуго… — хозяин комнаты прикусил губу, а потом задумался.       — Чего? — судя по тону, Бакуго снова был близок к срыву.       — Ты гомофоб? В смысле ты так завёлся от этих двоих… — слово «завёлся» прозвучало как-то двусмысленно, но они оба предпочли этого не замечать.       — Да мне срать на то, кто с кем ебётся, главное меня, блядь, не трогайте и не афишируйте это настолько явно! — на его пальцах заиграли всполохи взрывов. В комнате становилось опасно и жарко.       — Странно, что они были в общей комнате…       — Дверь открой, — рычание и потрескивание на пальцах всё-таки возымели действие. Притом Киришима так потянулся к замочной скважине, что, если бы не цель в виде открытия двери, Кацуки мог подумать, что его пытаются прижать к стене. Точнее, его прижали, но не с той целью, с которой могли.       Замок щёлкнул, Эйджиро повернул лицо в сторону Бакуго, встретился с его взглядом, полным искренней ненависти ко всему сущему, рассмеялся и отпрянул, ещё не хватало, чтоб от его комнаты осталось пустое место.       Стоило Бакуго благополучно уйти, как Киришима схватился за телефон и, выбрав знакомый номер в списке контактов, а затем дождавшись гудков, громким шёпотом прошипел:       — Придурки, вас спалили. Угадайте кто, ага, диван в минусе, — он выпустил воздух сквозь сжатые зубы, уже не разбирая, что там лопочет смущённый Мидория. — Экстремалы хреновы…       Вызов был успешно сброшен. О том, какие планы были у этой парочки, известно было разве что Киришиме, да и то только потому, что он как-то услышал, что они хотят попробовать сделать «это» везде, где только можно. Кто именно был инициатором, история умалчивала, но «на стрёме» всегда должен был быть Киришима. И он ведь их предупреждал, что Кацуки бродит по общежитию ночью, но нет же, они успешно об этом забыли. Теперь жить им придётся без дивана, и хорошо, если Бакуго сильно не влетит за порчу имущества.

***

      Вроде бы всё встало на свои места. Диван уничтожен, больше ничего не должно напоминать про этих двух придурков… но нет, Бакуго места себе не находил, то и дело теряя контроль над причудой. Писать конспекты было адищем — то тетрадь всполыхнёт, то ручка расплавится. И запах гари достал. И всё настолько достало, что он откинул от себя всё, откинулся сам на спинке стула и стал буравить взглядом потолок. Значит, прямо над ним трахались дерьмоголовый задрот и двумордый, но не такой бесполезный «красавчик». Как же иронично выходит, с него течёт каждая вторая в академии, а он выбрал Деку, тем самым упав в глазах Кацуки на самое дно. Как можно вообще иметь такой плохой вкус? И какого хрена один из сильнейших, после, конечно же, самого Бакуго, учеников подставился под это ничтожество? Какие к этому, мать их, были предпосылки?       Нет, если вспоминать то, как они ежедневно общались, и то, как они друг на друга смотрели всё это время, то под радужный флаг можно половину их грёбаного класса впихнуть. Того же Киришиму, вон, как он с Каминари общается постоянно.       «Что за херня в голову лезет…» — мысленно дал себе по мозгам Кацуки, но воображение уже услужливо нарисовало, как Эйджиро целуется с Денки прямо, чёрт побери, у него за стенкой. Нет, если так и дальше пойдёт, то Бакуго тут камня на камне не оставит.       «А что, если кто-то так в меня?» — снова мелькнуло в его мыслях, но эту херь он уже стал гнать всеми возможными силами, отправившись бродить по улицам. Дивана в общей комнате уже не было, а те, кто застали жестокую расправу над предметом интерьера, проводили уходящего Бакуго крайне многозначительными взглядами.

***

      — Ну, он, по крайней мере, не гомофоб, — Мидория развёл руками, а затем похлопал Киришиму по плечу, лучезарно улыбнувшись. — Если бы он ещё начал говорить, что геи мерзкие, тогда всё было бы ещё хуже, ну, наверное.       — Ага, он мне чуть комнату не разнёс, пока я его успокаивал, — Эйджиро закатил глаза и вздохнул.       Они сидели у Мидории в комнате и тут было, мягко говоря, неуютно. Казалось, что все их разговоры слышит Всесильный и с присущей ему улыбкой заявляет: «Всё будет хорошо!». Только вот «хорошо» — понятие крайне относительное.       — А ты… — Изуку прикусил губу, не зная, как бы спросить, почему эта тема так волновала Киришиму, который сам пришёл поговорить о том, как понять, что влюблён в человека. Притом не просто в человека, а в «человека, которого уважаешь и считаешь другом». О ком именно он говорил, понять было не так уж и сложно, особенно если учитывать фразу «Да если я ему скажу об этом, то он меня подорвёт нахрен».       — Что? — потряс тот головой в ответ, а потом поморщился. — Да не знаю, — и усмехнулся. — Знал бы — не спрашивал бы.       Они ещё немного посидели молча, а потом и разошлись, мол, надо и спать ложиться, а у Киришимы время вечерней зарядки приходило. От бессонницы хорошо помогала на самом деле, вот позанимается, а потом всё прекрасно. Прекрасно, если не пересекаться ночью с Кацуки, а потом мучиться мыслями о том, как же он мило выглядит, когда трёт заспанные глаза и передвигается слишком медленно, будто и не так уж опасен для общества…

***

      Сон к Бакуго не шёл. Сколько бы он ни ворочался — в мыслях мелькали картинки-кошмары, как эта парочка снова где-то в общежитии трахается. Кацуки прислушивался к всем возможным звукам, будто ожидая, что сейчас наверху опять заскрипит кровать. Нет, этого он ждать не хотел, а потому выполз из постели и поплёлся в душ. Может, хоть это промоет ему мозги, охладит голову. Эти загоны уже порядком надоели, пусть им и всего сутки.       К ночи Бакуго уже не мог точно понять, почему злится. Вроде бы все вопросы были закрыты, но что-то не давало покоя. Может, то, что даже этот грёбаный Деку как-то скрасил своё одиночество? Нет, вряд ли. Не будет же Кацуки загоняться по таким пустякам, верно?       Он уже подходил к ванной, как дверь раскрылась, и оттуда вышел, казалось, вездесущий Киришима, с волос которого стекала вода прямо на полотенце, что висело на плечах. Собственно, кроме шорт и полотенца на парне ничего не было. И он как-то подозрительно покраснел. Хотя, может, просто раскраснелся от горячей воды, чёрт его знает.       — Свали, — Бакуго поморщился, отодвигая преграду из дверного проёма, а затем, заходя внутрь, не забыв захлопнуть дверь прямо перед носом как-то подозрительно удивлённого Киришимы.       Кабинки душевых хоть и были раздельными, но были прозрачными. На одной из них всё ещё блестели капельки воды, а во всей комнате витал какой-то странный запах геля для душа. Бакуго не знал, почему счёл его странным, но непроизвольно стал дышать глубже.       Контрастный душ не помог избавиться от мыслей. Перед глазами мелькали то кадры увиденного вчера ночью, то сегодняшняя сцена с дверью, стеной и грёбаным Киришимой, который слишком доверчиво в глаза смотрел. То эти их пересечения ночные… нет, это не то, о чём должен был думать Бакуго, ему не нравилось об этом думать, ему вообще всё не нравилось, а потому он со злости ещё и душевую кабинку ударил. Интересно, эти два придурка трахались в душе? А если да, то в какой именно кабинке? А что, если во всех? Как же мерзко…       Когда Кацуки вышел, никого уже не было ни в столовой, ни в общей комнате, зато на лестнице он пересёкся со спускающимся Каминари, а на четвёртом этаже Киришима почему-то стоял возле своей двери, прислонившись к ней спиной и о чём-то думал.       «Прекрасно, блядь, на ещё одну гомо-парочку больше», — Бакуго поморщился от своих выводов, а потом зашёл к себе, даже не глянув на, очевидно, чего-то ждущего Эйджиро. Кому какое дело, от кого там спускался Каминари, что у них там происходило и чего этот дерьмоволосый придурок ждал. Бакуго это никак не касалось, сейчас ему важнее было выспаться.

***

      Мидория как-то странно косился на Кацуки, когда тот проходил мимо него весь следующий день, а тот настойчиво игнорировал все эти взгляды, наблюдая за тем, как мило и добро общаются Киришима с Каминари. Обычно красноволосый придурок докапывался до Бакуго, но сегодня он только подскочил, пожелал доброго утра и попросил после уроков объяснить какую-то тему по какому-то предмету, Кацуки даже не запомнил какую, да и зачем ему было запоминать, он готов объяснить что угодно и кому угодно.       Только вот почему его так нервировала эта смена целей у Киришимы, Бакуго объяснить никак не мог. И почему он вообще больше стал думать о других, пытаться лезть в чужие мысли и жизни. Почему он следит уже даже не за дерьмоголовым задротом, выискивая у него недостатки и внутренне с них ликуя, а старательно наблюдает за красной копной торчащих волос, которую просто невозможно было не заметить. Это бесило. Почему они с Каминари друг на друга так смотрят? О чём они разговаривают? Зачем соприкоснулись локтями?       «Бесят», — вдох, выдох, снова вдох, но спокойствие так и не пришло. Даже со звонком, говорящем о конце занятий. Даже когда он уже зашёл вместе с Киришимой в его комнату. Даже когда они сели рядом и стали обсуждать какую-то совершенно бесполезную, по мнению Бакуго, тему, по которой скоро нужно будет писать тест. А осознание, что успокоиться Кацуки так и не сможет, посетило его, когда на пороге комнаты появился… да, чёрт возьми, появился Каминари, который послужил спусковым крючком.       — Развернулся и свалил, — Бакуго будто пытался прожечь взглядом дыру в бедном Денки, который тут же закашлялся и сделал робкий шаг назад. — Я сказал, пошёл отсюда.       «Нечего, блядь, при мне тут эти свои шуры-муры разводить», — попытался оправдать себя мысленно Кацуки, но, глянув на Киришиму, который сидел с крайне недоумевающим видом, тут же потерял все возможные аргументы.       — Эм… — начал он неловко. — Это как бы моя комната, — и Эйджиро крайне вопросительно уставился на своего временного учителя.       — Да мне срать, — бросил Бакуго, — потом пообжимаетесь, когда я уйду, — и повернулся к учебнику, тыкая пальцем в страницу.       — Стоп, ты что… — Киришима закашлялся, привлекая снова внимание собеседника. — …ты думаешь, что мы с ним?.. — его глаза, казалось, приобрели форму идеального круга.       — Да плевать я на вас хотел, — отмахнулся Кацуки. — Ты вообще учебник читать будешь, не?       — Нет, ты подожди. Ты считаешь, что я и Каминари… — он вдохнул побольше воздуха, но его перебили.       — Да вы сегодня весь день как голубки воркуете, тут слепой бы заметил, — фыркнул Бакуго, а потом замер. Только бы его не поняли неправильно…       Повисло неловкое молчание. Киришима пару раз моргнул, притом будто нарочито медленно, а потом полез куда-то под диван, выуживая оттуда стопку журналов.       — Он просил меня вот это достать… если что, — Эйджиро потупил глаза, а потом непонятно зачем добавил. — Мне не нравится Денки.       — Окей, кто тогда? — с каким-то странным вызовом в голосе спросил Кацуки и сам чуть не вмазал себе по лицу. Какое ему, блядь, дело до того, кто нравится Киришиме? Это его, блядь, никак не касается, это не должно его волновать!..       Снова минутка молчания. Странный взгляд глаза в глаза.       — Ты-ебе-то какая разница? — Киришима кашлянул в кулак, понимая, что лучше бы он не пытался вывернуться из этой чёртовой ситуации, а сказал бы всё как есть.       — Мне хватило скрипа кровати сверху, если ещё и за стенкой будет — я съеду отсюда куда угодно, — Бакуго услышал, Бакуго поджал губы, Бакуго сделал вид, что не заметил. Бакуго срочно нужно сделать глоток воды, потому что в горле как-то резко пересохло.       — Хватит, блядь, краснеть, придурок, ты сейчас со своими ебучими волосами сольёшься, — голос звучал слишком хрипло. Нет, это не должно было быть сказано вслух, это не должно было быть вообще озвучено, нет, это нельзя было никому слышать… загонять свою агрессию в мысли было уже привычнее и проще, чем высказывать её в лицо всем и каждому.       — Ты… — губы Киришимы дрожали, а взгляд был таким жалким, что Кацуки захотелось дать ему по морде.       — Я, и чё дальше? — Бакуго втянул воздух через нос. Вышло слишком шумно, но это не было важным. — Ты меня зачем сюда позвал, если в учебник не посмотрел ни разу за эти грёбаные полчаса, а?       — Кацуки, — Киришима выглядел слишком забитым, будто он действительно боялся, что ему сейчас лицо превратят в кровавое месиво, будто ему было чего бояться, хотя всем было известно, что его защиту пробить ну очень сложно. — Кацуки, ты мне нравишься, Кацуки…       Последнюю фразу он буквально прошептал, опуская лицо вниз, чтобы не видеть реакции Бакуго.       — Бесишь, — бросил тот в ответ, но с места не двинулся, рассматривая зажавшегося и испуганного Киришиму.       В памяти тут же всплыла грёбаная сцена, свидетелем которой он недавно стал. Снова. Как обычно сильный и хладнокровный Тодороки в бреду шептал имя Мидории, как цеплялся за него, как наслаждался даже такими неумелыми ласками. Воображение тут же перерисовало эту картинку иначе, теперь на месте Тодороки был сам Бакуго, а на месте Деку — Киришима. И, чёрт побери, одно случайное представление уже заставило его покраснеть. Надо было гнать эти мысли, но отведение взгляда от красной макушки не помогло. Кровь жгла лицо, а воздуха в лёгких слишком не хватало.       — Как же ты меня бесишь, — уже с меньшей долей презрения, уже скорее не прорычал, а пробурчал или даже едва выдавил из себя Кацуки. Боковым зрением он заметил, что Киришима смотрел на него. Почти в упор. Прожигал взглядом своих красных глаз, будто пытаясь что-то разглядеть. — Чего пялишься?!       — Почему ты всё ещё здесь? — на полном серьёзе выдал Эйджиро, вставая и глядя на Бакуго уже сверху вниз. — Почему не ушёл сразу после первой оговорки?       Аргумент, что его сюда позвали ради объяснения темы, уже не сработал бы. Кацуки сам не знал, почему до сих пор оставался здесь, почему не вскочил, не взорвал половину комнаты и не обматерил Киришиму. Почему он позволяет сейчас тому смотреть на себя сверху вниз, держать затвердевшими ладонями за плечи, смотреть в глаза с этим блядским фанатичным блеском?       — Я серьёзно, Кацуки, — Эйджиро нарочно называл его по имени, надеясь, что тот разозлится, что наконец-то взорвётся и поступит так, как должен.       — И что? — едва смог выдавить тот, ощущая, как по спине ползут противные мурашки. Ему подозрительно нравилось, что воображение рисовало те грёбаные картинки, а от мыслей, что его взрывы не помогут против упрочнения Киришимы, в животе скручивалась тугая спираль непонятного чувства.       Ему признались в симпатии. Впервые в его жизни. И это сделал единственный достойный, по его мнению, человек. Как непривычно, чёрт побери…       — И то, — Эйджиро наклонился к лицу Кацуки. — Я тебя сейчас поцелую, ты понимаешь это? — слишком серьёзный тон едва не выбил из Бакуго смешок.       — А предупреждать нахера? — всё, что смог ответить тот, задерживая дыхание. В горле стоял противный комок, а сердце колотилось в бешеном ритме, как во время хорошей драки.       Странное ощущение соприкосновения губ. Сперва сухой тычок, потом пауза, за которую Киришима отдалился на сантиметр, приоткрыл глаза, будто спрашивая разрешения, а потом новая попытка, но уже с участием влажного языка. Бакуго не сразу сообразил, что ему тоже надо бы разомкнуть губы, а когда всё-таки сделал это, получил слишком много новых ощущений. Это было слишком мокро, слишком приятно и неумело, он захотел было отдалиться, но ладонь Киришимы уже зарылась в его всклоченные волосы, не позволяя разорвать поцелуй. Никаких танцев языков, о которых обычно пишут, не было. Просто неловкие прикосновения, каждое из которых вызывало новую вспышку страха и стыда.       — А ну отвали от меня! — стоило Киришиме отдалиться, как Бакуго тут же прижал ладонь к нижней половине лица, то ли стараясь вытереть губы, то ли закрыть краснеющие щёки. И то, и то было крайне милым.       — Ага, потом, — Эйджиро с фанатичным блеском в глазах кинулся на Кацуки с объятиями.       — Стоять, чёрт побери, — заголосил тот, пытаясь вырваться, но в итоге просто соскользнул со стула, падая вместе с ним и Киришимой на пол, осознавая, что коленка последнего упирается в пах, притом болезненно упирается. — Слезь с меня, Киришима, блядь, слезь!       Но его уже никто не слушал, упрочнив на всякий случай своё тело. Мало ли что, вдруг «Взрывокиллер» всё-таки вспомнит, что всё ещё может взорвать всё вокруг. Не вспомнил. Вырывался ещё долго, кричал ещё дольше.       — Ты, блядь, придурок, как же я тебя ненавижу, — ощущая, как острые зубы смыкаются на его шее. — Да хватит, блядь.       — У тебя была возможность сбежать. Она и сейчас есть, — странный шёпот, на ухо, а затем укус в оказавшуюся слишком чувствительной мочку.       — Да отвали ты! — и Бакуго оттолкнул от себя слишком сильно навалившегося Киришиму, а затем поднялся с пола и сел на кровать. — Придурок.       Сначала Киришима ничего не понял. Потом почти ничего не понял. А потом всё понял, садясь рядом с парнем.       — Зови меня Эйджиро, — он потупил взгляд, утыкаясь носом в шею Кацуки.       — Обойдёшься, — пробурчал тот, но на заметку принял.       — Я счастлив, — зубастая улыбка, объятия, в которых Кацуки был сжат до хруста позвоночника. В нос бил запахи геля для душа и шампуня, которые уже запали в память после вчерашнего дня. Подозрительно приятные запахи…       — А я нет, — краснея, парировал Бакуго, а потом как-то незаметно оказался прижат спиной к кровати. — Э, а чего это я снизу?!       Но протесты уже не принимались. Единственное, что порадовало Кацуки, так это то, что Эйджиро о контрацепции успешно позаботился.

***

      Когда злющий Бакуго едва выполз из комнаты Киришимы и поплёлся в ванную, шёл уже первый час ночи. В общей комнате на месте старого дивана стоял точно такой же, но без пятен. И на нём сидели и целовались Тодороки с Мидорией.       «Блядь», — подумал Кацуки, но дойти до душа всё-таки был обязан. Ему дико претил тот факт, что эта парочка может увидеть его в таком херовом состоянии, но поделать с этим он ничего не мог.       Заметивший его Изуку ойкнул, а Шото прыснул в кулак, оценив то, как тяжко Бакуго переставлять ноги.