В окружении дверей

      Я помню самый первый раз, когда ты мне приснился. Это сновидение не было чем-то выдающимся и постороннему зрителю показалось бы скучным, ведь в нем ты — просто шел. Неторопливым, размеренным шагом ты вел меня к невзрачной деревянной хибаре; в коричневой кожаной куртке и темных штанах. Не отводя зачарованного взгляда от твоего затылка, я упивался уже лишь тем, как мерно подпрыгивали светлые пряди, должно быть, мягкие, словно перья цвета солнца, масла и церковных свечей… Я проснулся абсолютно счастливым, еще не понимая, что в одночасье полюбил того, кого не существует в рамках моей личной реальности.

Молю Бога, чтобы только в ней…

      Оказавшись рядом с тобой во второй раз, я точно знал, что это — ты. Не потому, что у тебя по-прежнему были светлые волосы — я понял это по спокойствию и глубинному счастью, кои испытывал, просто находясь по левую руку от тебя. Как и в каждом моем сне, другие люди были злы и языкасты: крутясь у красных металлических детских качелей, они кричали что-то мне в лицо, и из моего горла рокотом катящихся со склона камней вырвался звериный рык. Я приготовился разорвать их на куски — ярость кипела, клокотала в груди! — но всего одна твоя команда, словно отданная собаке, — и я замер, как ты и повелел. Потому что ты приказал мне это сделать… Мое выходящее из-под контроля безумие все же напугало злословцев: сверкая пятками, они бежали прочь, а мы заторопились к вокзалу, от единственного перрона которого должен был вот-вот отбыть локомотив с грузовыми платформами. В толпе людей с немногочисленными пожитками, будто бы спасающихся от неукротимого пламени войны, мы заняли свой тесный пятак на голом металлическом настиле, не имея ни малейшего понятия, что же ждет нас впереди… Стремительно набирающий скорость поезд увозил нас из увядающего лета в морозную зиму. Чернота сомкнулась над головами, ветер сдул со стенок ночного купола всю пыль, и крупными колкими белоснежными хлопьями она медленно летела к земле, утолщала и без того безжизненный воздушный снежный покров. Неподвижные ватные просторы рассекал только состав, бороздящий нарастающие на рельсах сугробы. От мороза и усталости меня неудержимо клонило в сон. Смотря невидящими глазами поверх голов беженцев, в какой-то момент я почувствовал нечто теплое и невероятно мягкое, обнявшее все мое тело разом: отключающемуся разуму не хватило сил понять, что ты укрыл меня от метели, лишив пледа себя. Откинувшись на твою грудь, я отогревался и засыпал — пока ты самоотверженно коченел… Мой сон мог продлиться минут тридцать, а мог и несколько часов; по пробуждении поезд неизменно продирался через снег, сопротивляясь воющему ветру и непроглядной метели. В объятиях плотного пледа мне было тепло — но и холодно, как не было, когда я засыпал. Точно из ранее законченного пазла без спросу выкорчевали центральный, незаменимый элемент… Рядом не было тебя… Невидимый капкан захлопнулся, вонзив в замершее сердце грязные ржавые зубья. Не способный более дышать, я подполз к краю шатающейся платформы и ошпарил взгляд о бесконечные снежные равнины… Я проснулся раньше, чем позволил бы телу соскользнуть вниз: я не верил, что, спрыгнув, сумел бы тебя отыскать замерзшим, но живым, однако не испытывал ни малейшего желания существовать в мире, где больше нет тебя…       Время от времени — к сожалению, все реже — ты попадался мне в других снах: мелькал на отдалении или же появлялся и тут же уходил, оставляя в подарок крупицы твоего образа, поднявшиеся для меня до высот бесценных сокровищ. Поглощенный всего одним человеком, я устремил свой взор в мираж будущего, в котором мог бы тебя повстречать, обесценил если не прошлое, то всю реальность, нигде не материализовавшую тебя. Вслепую вскидывая к тебе руки, я создавал дверь за дверью и неосознанно прятал за каждой микроскопический кусочек прекрасного тебя. За гладкой разноцветной древесиной я запускал механизмы, творящие тысячу историй! В них, находясь в итоге всегда по одну сторону баррикад, мы преодолевали человеческую жестокость, время и пространство, дабы вечность существовать между строками законченных сюжетов. Приходила пора — и, превозмогая удушье, я закрывал очередную дверь на ключ, растворяющийся со щелчком замка. Несокрушимое дерево отделяло меня от той несбыточной мечты, что наросла вокруг крошечной песчинки конфабуляций о тебе, — и будет отделять всегда: но дверь уже не открыть — история закончила саму себя, время остановилось, в последний раз вспоров тишину движением острой стрелки.       Чем больше дверей я создаю, тем больше закрывшиеся навсегда они напоминают надвигающиеся стены: в деревянном лабиринте я застраиваюсь от всего того, что мог бы иметь уже сейчас, — потому что там нет тебя… В какой-то момент пространство вокруг меня иссякнет, и, запертый в клетке из дверей, не имеющих более своих ключей, я бессильно осяду на пол, сделаю финальный глоток горького воздуха…       …Я не буду жалеть о том, что не имел личной семьи. Что не кутил, не поддавался желаниям, рожденным в горниле молодости и азарта. Что не пытался полюбить других… На смертном одре — в тесноте тьмы, дерева и лака — я стану сожалеть только о том, что так и не встретил тебя…

Видать, не заслужил…