Лабиринт

— Курт? Погаси фонарь. Он продолжает рыться в сумке, игнорируя все попытки до него дозваться. — Я сказал, погаси фонарь. Голос Мэвиса глухой и слабый, губы высохли и с трудом размыкаются. Промокшая от пота футболка приклеилась к телу. Бетон стены впивается в лопатки могильным холодом. И почему-то больше всего на свете хочется курить — но зажигалка канула в лету ещё пару недель назад, и нет других источников огня. — Курт! — ещё одна попытка. Курт вздрагивает, сжимает бледные, растрескавшиеся губы и смотрит на друга со смесью гнева и обиды во взгляде. — Курт. Погаси фонарь. Он не нужен сейчас. Когда батарейка сядет, мы останемся в темноте. И лучше бы это случилось попозже. — Какая тебе разница, если ты собрался умирать?! — его блёклые глаза, налившиеся кровью, лихорадочно блестят. Мэв, в отличие от него, сохраняет удивительное спокойствие. — Я не хочу умирать во тьме. — Идиот, — Курт выплёвывает это сквозь зубы и снова погружает руки в сумку. — Даже не думай. Даже не думай об этом, сука. Я тебя вытащу. Мэвис вздыхает и устало закрывает глаза. Он уже не знает, как давно здесь. Три, четыре дня? Может, пять. Мэв разбил часы, когда сорвался в тот провал, и с тех пор не было никаких способов достоверно отсчитать время. Но по сравнению с сопутствующей проблемой часы — это совершенно не важно. Мэвису повезло, что, упав, он выжил. Не повезло, что ненадолго. Падая, он распорол ногу обо что-то острое, и за время путешествия по тёмным, сырым коридорам она воспалилась. А потом появились симптомы заражения крови. Предки строили бункеры с таким же размахом, с каким построили Бесконечный — это громадные муравейники с бесчисленным количеством этажей. Вход, через который друзья попали сюда, завалило. Ха-ха. Возвести город, остовы которого стоят до сих пор, и вырыть бункер, который рушится от взрыва гранаты... Ха-ха. Чтоб вас, Предки. Пытаясь скрыться от преследования, Курт и Мэв загнали себя в ловушку. Забраться сюда в надежде спрятаться было самым глупым решением из возможных. Даже если где-то есть запасной выход, он может тоже быть завален. Он может быть просто закрыт, и тогда ничего не получится сделать — железные ставни бункеров Предков открываются только электроникой, которая здесь, конечно, не работает уже как минимум столетие. Или, в конце концов, можно просто блуждать по этим коридорам до тех пор, пока голод и жажда не сделают своё дело. Может быть, у Курта есть шанс — он протянет дольше. Но Мэвису, как и фонарю, кажется, недолго осталось — Дай мне руку. Мэв с трудом размыкает опухшие, горящие жаром веки. Нахмурив белые, едва различимые на бледном лице брови, Курт держит слабо поблёскивающий в свете фонаря шприц. Не дождавшись реакции, хватает друга за запястье. — Прекрати, — Мэвис пытается вырвать руку из цепких пальцев. Это оказывается неимоверно сложным — он теряет силы с каждым часом. — Мэв!! — Тшш. Не кричи. Мы не знаем, что за твари тут могут водиться. Мэвис пару раз видел силуэты, шныряющие во тьме. Не очень большие, размером с псара. Но и псары могут стать проблемой, если ты безоружен. А всё, что сейчас есть для самозащиты — кусок трубы, который Курт выдрал из стены на одном из предыдущих этажей. Патроны кончились ещё до попадания сюда. Закрывшись в помещении, похожем на небольшой склад, друзья оказались в безопасности, но сидеть здесь вечно они не собирались, и не будет ничего хорошего, если обитатели бункера соберутся под дверями. Курт хмурится, поджимает губы в такой удивительно характерной ему манере. А потом решительно снова вцепляется в руку Мэва и пытается вогнать в неё иглу. Мэвис пинает его ногой в живот изо всех сил. Это не так страшно, как звучит — сил у него хватает только на то, чтобы оттолкнуть, но не чтобы сделать больно. — Хватит! — он пытается придать голосу яркость, строгость. — Не трать их на меня. Они тебе нужны больше. Эти антибиотики дали Курту — Курту, — когда ангнава прокусила ему руку и занесла инфекцию через свою гнилую слюну. Друзья получили их за то, что поработали курьерами, доставили какой-то ящик из одного поселения в другое. Вместо оговорённой прежде платы. Потому что либо одно, либо другое, на просторах Бесконечного не принято платить за дополнительные проблемы, с которыми сталкиваются наёмники в процессе работы. — Мэв, — голос Курта подрагивает. — Я в порядке, правда! Я уже не чувствую никаких симптомов! Мэвис резко хватает его за руку и стискивает пальцы, вложив в них всю ту бессильную злобу, что в нём скопилась. Курт сжимается, прикусывает губу от боли. — Зато я их вижу, — Мэв шипит, как змея, подавшись вперёд. — Твоя рука распухла, как хер утопленника! И разжимает пальцы. Курт прижимает больное предплечье к груди, отпрянув, смотрит зверем. — Они мне не помогают, дружище, ты разве не заметил? — говорит Мэв уже мягче, тише. — Это бесполезно. — Значит, надо увеличить дозу! — Курт отворачивается, снова достаёт начатый пузырёк с антибиотиком и слепо тычет в резиновую крышечку иглой. Мэвис глухо и невнятно ругается. Сохранять трезвость мышления всё сложнее, но при этом приходится объяснять такие важные вещи этому ослу. Чёрт побери. Мэв подумал о том, что лучше бы просто расквасил голову, когда падал. — Сколько пузырьков у тебя осталось? Курт сжимает губы, напрягается всем телом и делает вид, что не услышал сиплого, тихого голоса. — Сколько, Курт? — повторяет Мэв с нажимом. — ...Три. Шесть минимальных доз. Шесть минимальных доз на двоих. Идиот. Чёртов идиот. — И ты тратил их на меня? Даже при условии, что мне всё равно становилось только хуже?! Где твои мозги?! — Я хотя бы попытался! — Курт вскакивает, нависает над другом с высоты своего небольшого роста. Его грязное лицо искажено злобой, и желчный свет фонаря подчёркивает острые черты, придавая эмоции особую выразительность. — Что я должен был сделать? Позволить тебе просто умирать? — Да. Курт вскидывает руки, матерится сквозь стиснутые зубы и, развернувшись на пятках, отходит на несколько метров, наполовину растворившись во мраке. Замирает и стоит там, покачиваясь из стороны в сторону. —Пойми. В нашем случае мне уже не помочь, — стараясь сделать свой голос ровнее, убедительнее, говорит Мэвис. — Даже если каким-то чудом мы выберемся отсюда прямо сейчас, то скорее всего не успеем найти врача и лекарства. Но если ты пойдёшь дальше один, то имеешь хоть какие-то шансы. — … — Курт, пожалуйста... Он поворачивается, смотрит на Мэва так, как не смотрел никогда прежде. Холодно и дико. — А если бы я был при смерти, ты бы меня бросил, Мэвис? Мэвис хочет сказать «да». Просто чертовски хочет сказать «да». Но по тому, как он вздрогнул и побледнел от одной только мысли, что они с другом могли поменяться ролями, Курт всё равно понял бы правду. И потому Мэвис просто молчит, сжав кулаки и опустив взгляд. Курт усмехается. Нервно, отчаянно, болезненно — так, будто этой усмешкой пытается заменить слёзы. Он делает так почти всегда, всегда рисует на лице вовсе не те эмоции, которым положено быть. — Ты бы не смог. Вот и я не могу, — озвучивает очевидное Курт. — Даже не предлагай, меня тошнит от одной только мысли. Мэвис вздыхает. — Лучше умереть вместе? — Лучше. — Это нерационально. — Я никогда не был рациональным. Курт возвращается на прежнее место, садится напротив друга и снова берёт в руки шприц. Мэвис уже не сопротивляется: это бесполезно. Теперь даже самые логичные его доводы не будут иметь никакого веса. Мэвис понимает, почему. Для него тоже не имели бы. Два идиота, застрявших в лабиринте... — Я обещал, что мы найдём новый дом, — убрав шприц, Курт поднимает взгляд и пристально смотрит в чёрные, как вечность, глаза Мэва. Его альбиносьи радужки, льдисто-прозрачные, перенимают от фонаря зеленовато-жёлтый цвет. — Но я никогда не смогу найти его один. Потому что ты — то, что определяет для меня слово «дом». Я не знаю, как оно может существовать без тебя. Мэвис смеётся. Слабо, хрипло и нервно. Ему уже несколько часов хочется кричать и плакать от отчаяния, и он не делает этого только потому, что для таких ярких проявлений у него осталось уже слишком мало сил. Мэвис не боится смерти. Мэвис боится только того, что друг, до последнего борясь за него, упустит свой шанс спастись. Всю жизнь Мэв защищал Курта и, разумеется, не хочет теперь стать причиной его гибели. — Это всё глупость, Курт. К новым местам привыкают, а с потерями смиряются. — Смириться с чем-то, пока у тебя ещё есть силы бороться — самая большая глупость из всех, какие я когда-либо встречал. Мэвис грустно качает головой. — Иногда сдаться — это самое благоразумное, что можно сделать. — В рот я ебал такое благоразумие, — Курт зло сплёвывает. — А ты — лицемер, и я больше не хочу слышать от тебя ни слова на эту тему. Всё, на что у Мэва хватает сил, это тихий вздох. Он берёт инициативу на себя, подползает и всё-таки гасит фонарь. Пространство исчезает во мгле, она растворяет всё, заставляя сомневаться, что в этом мире есть ещё что-то, кроме сжигающего изнутри жара. Пахнет сырым мхом. Мёртвую тишину нарушает только тяжёлое, учащённое дыхание. На несколько мгновений Мэвису кажется, что мира вокруг больше не существует. — Я обещаю тебе, что найду способ выбраться, — доносится из черноты. На этот раз Мэв уже не просит не давать необдуманных обещаний: — Замётано. Завалившись набок, на холодный бетонный пол, Мэвис сжимается в комок, оставив «снаружи» только раненую ногу — двигать ей слишком больно для того, чтобы это имело какой-то смысл. — Нам надо поспать, — сообщает он таким тоном, будто ставит ультиматум. Мэв слишком устал, чтобы продолжать о чём-либо спорить, но, к счастью, Курт соглашается с небольшим условием: — Только недолго. У нас на счету каждый час. — Ладно. На какое-то время давящая, неестественно-мёртвая тишина поглощает всё вокруг. Но это не длится долго. — ...Мэв? — М-м? — Обещай мне, что не будешь стараться быстренько сдохнуть, пока я сплю, — шёпот Курта полон ехидства. — Обещаю, — а Мэв отвечает совершенно серьёзно. Потому что знает — на самом деле друг тоже предельно серьёзен. Подложив руку под голову и закрыв глаза, уже через пару минут Мэвис чувствует, что проваливается в забытьё. Когда ты болен, сон приходит поразительно быстро. Почти так же быстро, как смерть. *** Говорят, сон лечит. Очевидно, не тогда, когда у тебя заражение крови. Мэвис просыпается от истерических криков Курта, неистово трясущего его за плечо. Вот только раньше в таких случаях Мэв вскакивал, как ужаленный. В этот же раз едва смог разлепить веки, а до этого голос друга долгие несколько минут доносился до него словно сквозь толщу воды, не достигая сознания. Курт, нависая над ним, трясётся, как стрелка компаса. Смотрит широко раскрытыми глазами, и слегка дребезжащий свет фонаря рябит на его испуганном лице. — Мать моя помутнённая, — Курт истерически смеётся. — Я подумал, ты умер! Я, блядь, почти поверил, что ты умер!! — Курт... — Ты не откликался, не реагировал..! — Курт! — ...Даже когда я начал тебя трясти!! Мэвис находит в себе силы вскинуть руку и зажать его болтливый рот. — Ты слышишь? Курт убирает ладонь друга от своего лица, настороженно вслушивается в пространство. — Что именно? — собравшись, отбросив ещё секунду назад остававшийся с ним ужас, он переходит на шёпот. — Не знаю. Это было похоже на... скрежет? Рычание..? Шаги? Я не знаю. За твоим лепетанием было плохо слышно. Друзья проводят ещё с десяток минут в абсолютном молчании, пытаясь уловить хоть один посторонний звук. Но ничего нет. Ни единого шороха. — Кажется, у тебя начались галлюцинации, — обеспокоенно произносит Курт. — Может и нет. Я видел здесь... что-то. Курт ничего не отвечает, только хмурится и смотрит на дверь. — Пора идти. *** Вчера (условно вчера, без часов нельзя сказать точно) двигаться было проще — Мэвис хотя бы мог слегка, но опереться на больную ногу. Сейчас же она не держит вес совсем, а каждая попытка коснуться стопой земли оканчивается мучительной болью, прорезающей конечность по всей длине. Курт болтает, не прекращая. Периодически о чём-то спрашивает, а потом снова начинает лепетать что-то абстрактное. Он никогда не был тихоней, но сейчас не замолкает ни на секунду. Может, потому, что ему тоже кажется до неприятного неестественной царящая в этих подземельях тишина, а может потому, что он боится не заметить момент, когда Мэв начнёт отдаляться от мира живых. Маленький тест на осознанность в виде очередного вопроса производится как минимум раз в десять минут. Мэвис думает о том, что это глупо — если он начнёт умирать, Курт уж точно заметит. Но он знает, что друга такой мониторинг ситуации успокаивает, так что не собирается мешать. Всё довольно долго идёт неплохо... ну, в контексте всего, что уже успело случиться. Главное, что Курт и Мэв успели уяснить с тех пор, как их родное поселение сожгли дотла, а странствия по Пустоши впутали во множество опасных для жизни историй: если ничего не становится хуже, это уже хорошо. Однако в какой-то момент вселенная решает внести разнообразие в образовавшееся стабильное течение событий. Курт слышит шаги позади и резко оборачивается, повернув вслед за собой опирающегося на его плечи Мэва. Свет фонаря выхватывает из темноты на другом конце коридора человеческий силуэт. Он стоит довольно далеко, но в первую секунду всё равно сжимается, закрывшись рукой от ослепившего его луча. Первым неладное снова замечает Курт — его мозгу хватает доли секунды, чтобы оценить ситуацию. Мэвис в этот раз уступает другу — за это время успевает отметить только то, что стал значительно хуже видеть. И не сразу понимает, почему Курт молча и резко делает большой шаг назад. Всё дело во внешнем виде незнакомца. Волосы, невнятно-серые, будто повыдерганы клочками. На нём нет обуви, а одежда во многих местах порвана. На штанах расползлось тёмное пятно от мочи. Ещё мгновение — и человек, внезапно вскинувшись, бросается вперёд, прямо на друзей. На мгновение в свете фонаря сверкают, словно рубины, белки глаз, полностью залитые кровью — верный признак помутнённого. Все движения диктуются рефлексами, хотя Мэвис назвал бы это чем-то сродни инстинкту. Материнскому: защитить, закрыть от опасности, пусть даже собой. Отринув слабость и неясность мышления, словно их никогда и не было, Мэв отталкивает Курта назад, себе за спину, одновременно с тем срывая с пояса пистолет и вскидывая его на несущегося помутненца. Всё как обычно. Вот только «обычно» перестало быть «обычно», и Мэв понимает это слишком поздно. Больную ногу, на которую он опёрся, следуя всё тем же рефлексам, простреливает такая боль, что в глазах темнеет, а рука, палец которой вдавил гашетку, не чувствует отдачи. Ну конечно. Патронов давно не осталось. Заваливаясь назад, прекрасно понимая, что через мгновение помутнённый бросится на него, вцепится зубами в шею, Мэвис успевает разобрать в своей голове удивительно ясно проступившую мысль: «И вот таким будет мой конец? Это всё?» Почему-то эта мысль не пришла ни разу за всё предыдущее время, ни в один из тех моментов, когда Мэв говорил или думал о смерти. Но сейчас, почему-то именно сейчас ей так нужно было возникнуть. Мэвис падает не ровно на спину, а на правый бок, с размаху приземлив на бетон как раз больную ногу. Из горла непроизвольно вырывается крик боли. Помутнённый, вытянув вперёд руки и оскалив пожелтевшие зубы, брызжа вспененной слюной, прыгает на поваленную жертву. Мэв успевает только закрыться руками, видя приближающуюся смерть сквозь чёрные пятна на красной пелене, затянувшей глаза, и зажмуривается. Следом раздаётся звук глухого удара, чавкание пропарываемой плоти и отчаянный хрип. Когда через несколько мгновений больнее, чем уже есть, не становится, Мэвис понимает, что что-то в его ожиданиях пошло не так. И размыкает веки. Помутнённого нет там, где он должен быть. Поначалу Мэвис вообще не понимает, куда тот пропал, а потом догадывается повернуть голову влево, туда, откуда продолжает доноситься хрип. Помутненец вяло дёргается на полу, хватая костлявыми пальцами тонкую металлическую трубу, пробившую его грудную клетку. Курт, крепко удерживая трубу, пригвождает ею чудовище к полу и молча ждёт, пока оно издохнет. На бледном, осунувшемся лице, слабо вычерчиваемом светом отброшенного фонаря, читается отчаянная злоба и высшей степени омерзение. Обычно Курт уступает Мэвису в скорости реакции, однако не намного. Прежде, чем Мэв успевает что-то сказать или сделать, Курт вырывает трубу из груди врага и тут же с размаху вгоняет её заострённый конец помутнённому в глаз. Это работает намного эффективнее — недочеловек мгновенно перестаёт проявлять признаки жизни. Мэвис молчит. Курт, глядя в лицо покойника, тоже. — Я всё никак не привыкну к тому, что они выглядят совсем как люди, — наконец, тихо и с глубокой тоской произносит альбинос. Мэв ничего не отвечает. Он не знает, что сказать ни на фразу друга, ни на то, что произошло за последнюю минуту. Он чувствует себя не в своей тарелке. Тот, кто всегда был защитником, теперь тот, кто нуждается в защите. Никогда прежде Мэвис не чувствовал себя таким же бесполезным и беспомощным. И, придя сейчас, это чувство угнетает куда больше, чем уверенность в неотвратимости смерти. Курт вырывает трубу из глазницы помутнённого с отчётливым «чвак», поднимает лежащий на полу фонарь. Мэвис садится кое-как, шипя от боли, и смотрит на свою ногу. На повязке проступили жёлто-розовые пятна гноя. — Надо поменять повязку, — заметив это, задумчиво говорит Курт. Наклоняется, поднимает друга в вертикальное положение, закидывает его руку себе на плечи. — Только... отойдём отсюда подальше. Курт всё ещё не любит мертвецов, несмотря на то, что уже давно уяснил: действительно бояться стоит только живых. Мэвис ничего на это не отвечает. — Как думаешь, откуда здесь помутнённый? — вместо этого спрашивает он, пытаясь разрядить обстановку. — Не знаю, — с Куртом что-то не так. Теперь он хмур и собран, а не нервно-возбуждён, и его голос звучит тихо и глухо. — Возможно, попал сюда так же, как мы, и заблудился. «Или где-то здесь есть ещё один вход», — неожиданно оптимистично для себя думает Мэв. Но не высказывает эту мысль Курту. Потому что между таким предположением и присутствием в бункере помутнённого связь на самом деле крайне притянутая. *** Мэвис шипит, кусая свой рукав, пока Курт промоченным спиртом марлевым тампоном вычищает из раны на вспухшей голени вязкий розоватый гной, перемешанный с кровью. Лучше бы промыть её перекисью, однако та уже закончилась. Спирт остался, и его заметно больше, так что он пошёл в дело. Впрочем, ни Мэв, ни Курт не смыслят в медицине почти ничего, но им обоим почему-то кажется, что мочить рану спиртом — не лучшая идея. Бинты тоже кончаются. Наложение повязки с больной рукой даётся Курту совсем плохо. Впрочем, как думает Мэвис, это уже совершенно не важно. Вряд ли из-за этого может стать хуже, чем уже есть. А вот Курту хуже уже стало. Мелкая моторика заметно его подводит, а запястье отекло и, похоже, почти не сгибается. Предплечье закрыто рукавом, но по тому, как туго он натянут, понятно — рука опухла ещё сильнее, чем прежде. — Тебя тоже надо перевязать по-новой, — хрипло, тихо произносит Мэвис, вяло кивая на конечность друга. Курт подозрительно вздрагивает. — Н-нет, зачем. Моя рана уже не свежая, повязка просто защищает её от механических воздействий. А бинтов и так мало, так что лучше... Болтун. — Не держи меня за дурака, — Мэвис устало вздыхает, морщась от головной боли, свинцовой тяжестью наполнившей череп. — Покажи, насколько всё плохо. Да, да, я вижу, что плохо. Курт смотрит на друга исподлобья с подозрительным недоверием. А потом обречённо опускает плечи и, шипя, задирает рукав, разматывает повязку. То, что скрывается под ней, хуже, чем то, что Мэв ожидает увидеть: края ран, оставленных зубами ангнавы, стали фиолетовыми, коросты все размокшие, а кожа вокруг покрыта кровавыми гнойниками, некоторые из которых лопнули, выпустив наружу своё содержимое. Общий отёк сделал предплечье Курта вздутым, будто рука резиновой куклы. — К-как... как ты вообще ей двигаешь?! Тебе что, совсем не больно?! Курт болезненно, беззащитно улыбается, печально опустив уголки бровей. И говорит то, что, на первый взгляд, мало относится к ситуации: — Тётя Мари била меня, когда я плакал. Если я продолжал после этого, била снова. И снова. И снова... пока я не прекращал. Но Мэвис понимает, о чём это. Мэвис прикусывает губу, вглядывается в лицо друга чёрными, как вечность, глазами, и прокручивает в голове момент, в который понял, что проведёт с этой белой вороной всю оставшуюся жизнь. — Тебе что, совсем не больно? Широкая улыбка на тонких, бледных губах двенадцатилетнего мальчишки, залитых кровью из разбитого носа. — Больно, чертовски больно! — Тогда почему, чёрт возьми, ты улыбаешься?! Улыбка становится шире. Мальчик утирает рукавом свитера кровь и смотрит прямо в душу прозрачно-голубыми глазами. — Ни улыбка, ни слёзы, по сути, не приносят практической пользы, когда речь заходит о заживлении ран. Так что в действительности не имеет значения, что написано у тебя на лице. Но когда в такие моменты ты заставляешь себя улыбаться, то больше сосредотачиваешься на том, чтобы удержать свой рот, нежели на том, как тебе больно. И тогда боль перестаёт быть властительницей твоего мира. Хороший способ сохранять рассудительность и не расклеиваться. Тогда эта идея показалась маленькому Мэвису гениальной. Сейчас же она вывернулась наизнанку, показав истинную причину своего появления, и Мэв больше не может смотреть на неё с восхищением. Скрывать боль, чтобы не получить её ещё больше... Курт почти никогда не плакал. Даже когда городняки сожгли их дом, Курт только улыбался. Ломано, нездорово, но всё равно улыбался. И нервно, зло острил. Мэвис тогда наорал на него за это. Сколько всего ты запрятал внутрь, Курт? И... — ...почему? — подавшись вперёд, Мэв заглядывает в опущенные к полу глаза друга. — Зачем тебе нужно было прятать боль от меня? Я ведь... я ведь не стал бы тебя бить. — Тебе было бы больно от того, что мне больно, — Курт снова улыбается, но уже не чтобы обмануть. Совершенно искренне и совсем не весело. — А ты и так... Многовато для одного тебя. Мэвис глубоко вдыхает и выдыхает, не зная, что сказать. Худшее время для подобного разговора — голова мутная, и слова, которые могли бы сделать ситуацию хотя бы чуточку лучше, никак не идут. Но другого времени, скорее всего, уже не будет. — Прости меня, Курт. Мэвис протягивает руки, кладёт их на плечи друга и сжимает пальцы. — За что? — в голосе альбиноса слышится недоумение. Никогда прежде Мэвис не чувствовал себя таким далёким, не знающем о самом дорогом человеке в мире ничего по-настоящему важного. Никогда не чувствовал себя таким плохим другом. — За то, что так долго позволял тебе думать, что скрывать, когда тебе плохо — это правильно. Мэв успевает различить на лице Курта тень чего-то, похожего на стыдливое сожаление. А потом, мигнув, фонарь неожиданно гаснет, и коридор тонет во тьме. Не меньше минуты друзья сидят, как сидели, сохраняя абсолютную тишину, отдающуюся в их голове тревожными нотами реквиема. А потом Курт тихо, хрипло спрашивает: — Это всё? Мэвис пожимает плечами, не думая о том, что Курт больше не сможет увидеть этот жест. Впрочем, Курт пусть и не видит, но чувствует, потому что ладони Мэва всё ещё касаются его. — Что ж, это было интересное приключение, — тихо выдыхает Мэвис. Курт это не комментирует. Вместо этого говорит решительно и твёрдо: — Мы пойдём дальше. — Без фонаря? В кромешной темноте? Мы свалимся в первую же дыру в полу и расшибёмся. — Это разве хуже, чем медленно умирать, сидя на одном месте? Мэвису требуется немного времени, чтобы сравнить варианты. — Ладно, ты прав, не хуже. Но сначала... дай мне немного передохнуть. Курт соглашается, освобождает свои плечи от хватки Мэва, нащупывает бинты, отползает к противоположной стене коридора и кое-как перематывает свою несчастную руку. Повязка, судя по ощущениям, еле держится, но Курта это больше не волнует. Он даже не пытается завязать узел — просто запихивает край бинта под один из слоёв и натягивает на место рукав, морщась от боли. Больше не нужно сдерживаться — Мэв всё равно не видит. Мэвис же сидит, запрокинув голову, касаясь затылком мертвенно-холодной стены, смотрит в невидимый сквозь кромешную темноту потолок. И думает о том, что чем-то похоже на смерть. Чем-то похоже на вечность. Вечность имеет чёрный цвет, Мэв это давно понял. Небо чёрное, если стереть с него звёзды. Черна темнота, если погасить все огни. И старуху-Смерть одевают в чёрное одеяние. Вечность имеет чёрный цвет. Если бы не звуки, издаваемые Куртом, зачем-то копошащимся в рюкзаке, Мэвис мог бы представить, что уже умер. Что уже растворился в безвременьи. Но Курт упорно не позволяет готовиться к смерти: — Я всегда хотел, чтобы ты бросил курить. А ты всё отказывался. Мэв вопросительно поднимает брови. Потом спохватывается, понимая, что Курт этот жест не увидит, и издаёт вопросительное «М-м». — Так вот... это я стащил твою зажигалку. Мэвис нервно хихикает. — Серьёзно? Серьёзно, Курт?! Детский сад, чёрт тебя дери. Впрочем, какое значение это имеет теперь. К чему вообще этот разговор? — Дай мне руку. Мэвис послушно вытягивает руку, чуть наклонившись вперёд. В ладонь ложится маленький металлический прямоугольник. — Кури, сколько хочешь. То, что мне не нравится запах дыма, не значит, что я имею право решать вопрос с курением за тебя. Мэв усмехается, подносит руку ближе к лицу, пытаясь рассмотреть возвращённую зажигалку. Но бесполезно — беспросветный мрак бункера скрывает абсолютно всё. Ну и ладно. На поверхности прохладного металлического корпуса легко можно прощупать неопрятную гравировку. Большая буква «Д» — «Декарт». Зажигалка — единственный подарок, доставшийся от отца, этого вечно бухого ублюдка. Ну, исключая несколько шрамов. Мэвис не то чтобы дорожит ей, как каким-то важным для него воспоминанием, но она бывает полезна. Нащупав зазор, Мэвис откидывает металлическую крышку и с щелчком, отдавшимся в тишине бункера оглушающим залпом, зажигает маленький огонёк. Рыжий всполох, озолотив тонкой плёнкой светового налёта окружающее пространство, намечает в тени напротив лицо Курта. Лицо с округлившимися глазами, вытянутое во взволнованном осознании. — Подожди-ка, — осторожно, будто боясь спугнуть нечто важное, шепчет он он. — Не дыши. Мэвис моментально понимает, что за пазл сложился в голове у Курта, зажимает нос и рот ладонью. Огонёк уверенно кренится вправо и дрожит под неощутимыми кожей потоками ветра. — Блядь, — ошеломлённо выдыхает Мэвис и поднимает глаза на друга. — Я идиот, Мэв, — с восторгом вскрикивает Курт. — Я чёртов идиот! Блядский долбоёб!! Громкие крики Курта отдаются в налившейся свинцом голове Мэвиса вспышками боли, но он не пытается усмирить, утихомирить друга. Если бы у него были силы, он бы кричал точно так же, пустился бы в пляс — но сил нет, и потому Мэв просто сидит и заворожённо смотрит на трепыхающийся огонёк зажигалки. Он не злится, хотя повод есть, и отнюдь не в курении: если бы Курт вспомнил про чёртову зажигалку раньше, возможно, многое было бы иначе. Но Мэвис не злится. — Нам нужно идти, — воодушевлённо говорит Курт. И Мэв, несмотря на недавнюю просьбу об отдыхе, соглашается. *** Мэвис не знает, в какой момент всё резко стало намного хуже. Не знает, когда тело практически перестало слушаться, а жар внутри, и раньше казавшийся испепеляющим, превратился в магму, бегущую по венам. Не знает, когда в ушах начало звенеть, а головная боль стала невыносимой, такой, будто что-то неумолимо распирает черепную коробку изнутри, параллельно с этим в кашу перемалывая мозги. Мхэвис не знает, не помнит уже практически ничего, и с каждой секундой уходящего времени будто теряет себя всё больше. Всё, что у него когда-либо было, высыпается сквозь слабые пальцы. Курт практически тащит друга на себе. Курту это даётся нелегко — Мэвис значительно выше и заметно крепче сложен, — однако альбинос и не думает жаловаться. Но он снова без умолку болтает. Просто для того, чтобы удержать Мэвиса в сознании. Просто для того, чтобы не дать ему утонуть в чёрноте хватающей за раненую ногу Вечности. — ...Мы построим себе дом, — с нервным, напускным весельем в голосе рассказывает Курт. — Не барак, какой был у твоей семьи под Стеной, и уж точно не как наш с тётей Мари шалаш, а нормальный дом. Из камней и досок. И ты будешь приводить туда всяких развратных девчонок, когда тебе вздумается, а я буду злобно ворчать каждый раз. Мэвис, с трудом различая голос друга сквозь гул в голове, печально улыбается. Его ноги часто волочатся по бетонному полу, хотя он всё ещё пытается прыгать на здоровой. — ...и у нас будут жить какие-нибудь зверушки. Помнишь, Магда держала куссов? Вот и мы заведём куссов. И они будут бегать вокруг дома, стрекотать и кусать прохожих за лодыжки. А знаешь, что ещё? На заднем дворе мы будем выращивать табак. Самый настоящий табак. Купим где-нибудь семена, посеем и вырастим. Мэвис издаёт смешок, похожий на хныканье. — Курт... мы же ничего не смыслим в растениях... — Стрелять ты тоже умел не всегда, — снисходительно замечает альбинос и возвращается к своему рассказу. — ...А по вечерам ты будешь сидеть на крыльце, вертеть самокрутки и курить, глядя на заходящее солнце. Я буду приходить, кашлять от дыма и читать тебе лекции о том, что ты коптишь свои лёгкие и точно однажды умрёшь от той стрёмной опухоли, про которую рассказывал Сайфер. А ты будешь смеяться, отворачиваться и, перебив моё бухтение, пускаться в рассуждения о том, какое красивое сегодня небо. Огонёк зажигалки в руке Курта неистово трепыхается, и движение воздуха уже можно почувствовать самостоятельно. Альбинос останавливается, закрывает зажигалку и суёт её в нагрудный карман рубашки Мэва. Снова начать движение оказывается ещё сложнее, чем было его продолжать. Шаг. — По утрам ты будешь вскакивать раньше меня, как всегда, бегать на рынок и готовить завтрак. Но иногда я, опередив тебя, буду просыпаться ещё затемно и устраивать что-нибудь дикое. Шаг. Шаг. Шаг. — Например, развешивать все твои брюки на заборе. Или надевать на куссов экспонаты из твоей богатой коллекции разбитых часов. Шаг. Шаг. Ещё один... откуда-то доносится шум воды. — Ты будешь страшно злиться и бегать за мной, угрожающе размахивая сапогом, а я буду смеяться и дразниться. После поворота тьма вдруг перестаёт быть кромешной, и из мрака проступают слабые очертания предметов. Голос Курта становится всё громче и увереннее с каждым преодолённым метром, в нём появляются нотки яркой, бесхитростной радости. — А потом ты поймаешь меня, повалишь на землю и хорошенько изваляешь в пыли, чтобы из белой вороны я стал серой. А куссы сбегутся, радостно стрекоча, и будут лезть в нашу кучу-малу, тоже желая подурачиться. Курт всё сильнее распаляется, а Мэвис чувствует, как его сердце нездорово ускоряет ритм, пульсируя в висках и больной ноге. И отнюдь не от радости. За новым поворотом длинный коридор, в конце которого ослепляюще-яркий свет. Шум воды становится предельно отчётлив. — Мы поднимемся с земли, я отряхну кепку, и ты отвесишь мне подзатыльник, а потом рассмеёшься. И мы вместе пойдём куда-нибудь прогуляться, по пути здороваясь с многочисленными соседями. И они будут улыбаться нам. Они будут рады нас видеть. Курт идёт так быстро, что Мэвис даже не пытается больше переставлять ногу — всё равно не поспеет. Но Курту плевать. Он сейчас настолько полон воодушевления, что готов утащить на себе не только Мэва, но и гаубицу Предков. — Они. Будут. Любить. Нас! Свет, льющийся сверху, на несколько мгновений ослепляет, застилает глаза белой пеленой. На лицо падает несколько холодных капель дождя. И на секунду начинает верится, что чудеса существуют. А потом всё рушится. Всё осыпается прахом, распадается на осколки. Кто знает, чем было это помещение. Кто вообще строил в бункерах такие залы — громадные и несуразно-пустые? Да ещё и с такими высокими потолками. Очевидно, этот самый высокий потолок слишком близко подошёл к поверхности. И, когда прошли века, он не выдержал тяжести того, что над ним находилось, обвалился, открыв огромную дыру на поверхность, через которую в бункер сейчас проникают ветер, серый свет и дождь. Огромную дыру на высоте как минимум тридцати футов от пола. Курт внимательно оглядывает открывшийся вид. Молча, двигаясь медленно и через силу, словно давно не смазываемый механизм, снимает руку Мэва со своих плеч, прислоняет друга спиной к стене и осторожно сажает на пол. Потом, ссутулив плечи, не дыша, проходит вперёд, к краю образовавшегося на просевшем полу зала пруда, из которого островками торчат бетонные глыбы, поросшие мхом. Падает на колени и разражается громкими рыданиями. Мэвис не трогает его долгих десять минут, молча осматривая заросший лианами пробитый потолок зала. Он не может сказать, что чувствует сейчас, и чувствует ли хоть что-то. Возможно, его организм уже не способен выдавать яркие эмоции. Или, быть может, разочарование могло бы быть настолько сильным, что включилась естественная эмоциональная анастезия, как тогда, когда городняки напали на родное поселение. Может быть, это просто защита от саморазрушения. Может быть, признак близкой смерти. Мэвису не хочется в этом разбираться. Он достаёт из поясной сумки тряпичный свёрток с сигаретами и, вытащив одну, суёт её в рот. Пытается зажечь возвращённой зажигалкой, но всё никак не может попасть пальцем по кремниевому барабанчику и высечь искру. Всё мелкое расплывается перед глазами, а ватные пальцы не слушаются. — Курт, — наконец, тихо-тихо, хрипло зовёт Мэв затихшего друга, бездвижно сидящего у воды. Курт оборачивается, и Мэвис понимает, что уже не может с такого сравнительно небольшого расстояния разглядеть его лицо. — Курт. Я... я не могу... Мысли путаются, собственный голос доносится как будто из-за стены. Курт всё понимает. Подходит спешно, опускается перед другом на колени и забирает у него из руки зажигалку. С третьей попытки зажигает и подносит огонёк к кончику сигареты. Мэв вдыхает терпкий дым, кажущийся холодным по сравнению с его лёгкими. Смотрит на Курта глазами цвета Вечности и искривляет губы в печальной улыбке. — Расскажи мне ещё что-нибудь о будущем, Курт, — искренне, без издёвки просит он, выдохнув облачко дыма. — Пожалуйста...