Весёлые каникулы

      В столичной суете, бешеном ритме ночного режима и литрах разбавленного соком алкоголя Виктор Степанович не сразу оценил угрозу простой фразы: «Слышал про дауншифтинг?». Крис постоянно находил в интернете нелепые слова, часть использовал по поводу и без на виду у ошалевших сотрудников, но потом благополучно выкидывал из головы вместе с другим мусором. Но «дауншифтинг» всплыл еще раз, потом еще, так что превратился в безобидную шуточку, а Виктор Степанович продолжал изучать черную бухгалтерию клубов, ездил на встречи, покупал продукты в супермаркете. Одним словом — вертелся.       Вот почему он немного удивился и долго выбирал подходящую случаю вежливую фразу, услышав: «Мы поедем в деревню, я все устроил, завтра собираем вещи, и в путь».       За свою жизнь Виктор Степанович неоднократно был в местах, которые москвичи могли бы назвать деревней, но шестое чувство подсказывало ему, что именно сейчас Крис имеет в виду нечто другое. Дело было в том, что Крис держал в руке топор.       «Нет, до топора даже мы не докатимся, — думал Виктор Степанович со скоростью, которой позавидовал бы даже свет в вакууме, — значит, все плохо. Дрова, что ли, собрался колоть?»       — У меня ведь на следующей неделе встреча с Андреем, — попытка была робкой, потому что возражать человеку с топором Виктор Степанович не любил. Сказывался жизненный опыт.       — Да я все отменил! Спальники купил, консервы.       — Консервы? — ужаснулся Виктор Степанович — жертва пищевого отравления в далеких девяностых.       — Хлеба два пакета, колбасы, — энтузиазмом светился не только Крис, но и его топор.       — Тоже два пакета? — уточнил Виктор Степанович.       — Зачем два? Один, — ответил Крис, оскорбленный холодным приемом. — Ты же говорил — это круто.       — Когда?       — Да постоянно! Я тебе рассказывал, как круто — вернуться к природе, отдохнуть вдали ото всех. Никаких звонков, никакого интернета. Рай!       — Никакого интернета? — Виктор Степанович чувствовал, как захлопывается дверь одиночной камеры. Это Криса обвиняют в убийстве с особой жестокостью. — Ладно-ладно, никакого интернета — это хорошо, — соврал он, чтобы топор не опустился раньше времени. — И что мы там будем делать?       — Как что? Трахаться! — для иллюстрации Крис помахал топориком.       — И сколько мы там будем трахаться?       — Неделю, — Крис и его топорик улыбались.       

***

      Четвертый час путешествия «Прочь от цивилизации» проходил в пробке на выезде из Москвы. Крис откинул спинку сиденья и мирно храпел последние полчаса. До этого он выключил радио, которое «мешало отдыхать», открыл окна, чтобы «проветрить салон свежим воздухом» и попытался исполнить одну из далеких костровых песен своего непростого детдомовского прошлого.       — Убью, — пообещал Виктор Степанович, глядя на мирно спящую фигуру.       Несколько автолюбителей отозвались ему гудками.       — Еду! Еду! — он надавил на газ, а потом — потому что ехать-то особо было некуда — на тормоз.       — Ты чего творишь-то?! — проснулся Крис. — Едь спокойно. Далеко мы уже?       — Да, очень, — мрачно ответил Виктор Степанович. — Вон, ёлки уже видно.       — Где? — оживился Крис, но, заметив вереницы автомобилей, тут же сник. — Издеваешься, да? Мог бы и не ехать.       — Ага, конечно. С твоим топориком попробуй, поспорь.       — Да я ж не… — Крис не договорил и снова заснул.       Виктор Степанович аккуратно прикрыл окна, включил систему климат-контроля, прибавил звук радио и стал слушать, что происходит в столице, которую они покидали — по ощущениям, навсегда.       

***

      Здание, которое ушлый предприниматель из глубинки назвал «домом», отдавало фильмами о Великой Отечественной. Виктор Степанович легко мог представить себе, как здесь пытают партизан или прячут в подполе евреев. Деревянный каркас, деревянная мебель и деревянные заледеневшие после переноса продуктов пальцы. Отопление в «доме» было завязано на печке, а печку следовало растапливать, так что гостей встречал аутентичный холод.       — Могли бы приготовить… что-нибудь, — Виктор Степанович разглядывал незастеленную кровать с вензельками и пружиной — симбиоз советской и царской эпохи.       — Так даже лучше! Ты посмотри, печь! Стол деревянный!       — У нас тоже деревянный стол, — пробормотал Виктор Степанович, оценивая слой пыли на мебели. — И регулируемое отопление.       — Ничего, скоро ты оценишь всю прелесть природы!       Как по заказу, на улице полил холодный осенний дождик. Крыша отозвалась гулким эхо, а потом продемонстрировала им три красивых отверстия, через которые на пол стекала вода.       — Ну что я могу сказать? Начинаю оценивать! — Виктор Степанович пошел искать ведра.       Они находились в сарае, до которого пришлось бежать, и когда он вернулся, промокший и злой, Крис объяснил, что «с печкой придется повозиться».       Оставалась машина. Виктор Степанович залез в нее, приоткрыл окно, через которое на него налетел густой осенний ветер с частицами капель, и стал курить вопреки всем законам физики. Умный автомобиль предупредил его, что не стоит курить за рулем, поскольку в большом потоке он может создать проблемы. Виктор Степанович витиевато послал умный автомобиль, но отключать не стал — перспектива холода была слишком паршивой.       

***

      Прошло не больше двух часов, когда Крис в борцовке и старых, добытых из недр «вещей на благотворительность», джинсах пришел к машине. Он постучал, счастливо улыбаясь, и объявил, что все готово.       Виктор Степанович заподозрил, что речь идет о чем-то очень, очень плохом, потому что ничего хорошего не могло происходить в доме, который не защищал даже от потоков воды, не то что от холода.       Он открыл дверь и попал в светлое просторное помещение с чистым полом. Тепло приветливо согревало застывшие во время перебежки от машины щеки. На поверхности плиты стояла походная сковорода и в ней, судя по запаху, жарились сосиски. На столе был чайник, кружки, баранки и банка варенья. Виктор Степанович решил, что заснул в машине, умер от угарного газа и попал в прошлое.       — Ну? Круто же? — радовался Крис, вытирая руки белоснежным полотенцем.       — Я не понял, — растерялся Виктор Степанович. — Ты меня в другое место отвез?       — Не-е-ет, место то же. Просто надо приложить руку, вот и все. Отмыть, печь растопить, чайник разогреть. И все! Прикинь?       — А где… дырки? — Виктор Степанович вертел головой, гадая, куда делись щели, сквозь которые небо так радостно обрушивалось на землю.       — Дырки? — Крис широко улыбнулся. — Сейчас поищем, где дырки.       

***

      Виктор Степанович рассеянно курил, сидя на порожке. В одежде из спортивного магазина, которую, оказывается, купил Крис, было тепло. Еще грели горячий чай и секс.       Дождь продолжал свою работу, полируя до блеска белоснежный внедорожник Криса. Осенние листья прибились к лобовому стеклу. Кроме машины, в пределах обзора не было ничего современного. Старые лопаты и грабли под навесом. Ровная стопка дров в сарае, который Виктор Степанович оставил открытым. Желтеющая осенняя трава. Лес вдалеке. Крики ненормальных птиц, которых ничуть не смущал ливень.       — Ну вот, а ты расстраивался, ехать не хотел, — Крис сел рядом и закурил. — Видишь? Хорошо же.       — И давно ты в сельские жители заделался?       — Я в детстве мечтал, — Крис привалился к широкому дверному косяку, сделанному строителем, который явно не слышал ничего о пропорциях и здравом смысле. — Думал, вырасту, вылезу из этого дерьма и поселюсь где-нибудь далеко-далеко. Нет людей — нет проблем.       — Почему не поселился?       — Понял, что проблемы вот здесь, — Крис похлопал рукой по голове. — Пошли домой, есть пора.       — Нездоровые недиетические мясные субпродукты в сомнительной оболочке?       — Знаешь, чему нас учил физрук? Если на природе — все диетическое, — отрезал Крис, копируя, вероятно, манеру своего учителя.       — Представляю, каких он был габаритов, — ответил Виктор Степанович, но выбросил окурок и пошел в дом.       Они поели, используя чудовищные алюминиевые столовые приборы. Сосиски на вкус казались резиновыми. Овощи слишком явно пахли Москвой.       Виктор Степанович улыбался, жуя, и представлял себе маленького Криса, который убегал от воспитателей, залезал куда-нибудь на дерево и воображал себя хозяином лачуги отшельника.