-Тоби-

      Очнулась!       В голове стучит эта мысль, не даёт спокойно ни действовать, ни рассуждать. Не то чтобы Обито потерял веру в то, что это случится, — нет, вера горела внутри, давала энергию на движение вперёд, к тому миру, где они будут вместе. Иногда Обито хотелось, чтобы Рин очнулась перед самым исполнением плана, чтобы она не успела осознать, насколько беспомощна сейчас, чтобы её пробуждение случилось сразу в лучший мир, где она свободна от оков, где живы все, кого унесла война. Ей это понравится.       Живая.       Как только Обито появляется в подземелье, стук собственного сердца заглушает ему мысли, особенно — голос разума, и приходится изо всех сил прислушиваться к нему, чтобы что-то разобрать и не остаться совсем без ориентира. Обито ловит себя на том, что в присутствии Рин не может отпустить Тоби на свободу и позволить тому расслабиться и нести что вздумается — единственное, чем эта роль хороша!.. — более того, ему приходится размышлять над каждым словом, и оттого Тоби в его исполнении выглядит жалкой подменой.       Он не готов.       Он верил, что однажды Рин очнётся, но сейчас это сбивает его с толку, теперь ему не хочется покидать подземелье — он просто не может оставить её одну!.. — именно сейчас, когда исполнение плана изо дня в день требует его непосредственного участия! Теперь, когда Сасори списан со счетов и Тоби уже введён в игру. Обито лихорадочно соображает, как уладить одновременно и то, и другое, в то время как присутствие так близко Рин — живой Рин! — лишает его способности рассуждать.       Она не должна узнать о том, чем занимается Обито. Это будет его сюрприз. Рин его не осудит, когда увидит, как прекрасен мир, созданный Обито. Или с помощью Обито — не важно. Он преподнесёт его ей, как самый лучший дар.       Обито счастлив, что Рин не потеряла речь. Столько лет в коме могли сказаться как угодно плохо, но, похоже, клетки Зецу творят чудеса. Конечно, Рин исхудала без движения, однако её мышцы не атрофировались, а поддерживались всё это время на минимальном уровне этой тканью. Обито изучил всё, что только могло помочь, и его руки знали каждый изгиб — почти — на теле Рин благодаря ежедневному массажу. Он сгибал и разгибал её ноги и руки, не давая затвердеть связкам. Она росла, её тело помнило, как это делать, и Обито эти изменения то и дело смущали, особенно в моменты её наибольшей беззащитности перед ним…       Зецу научил Обито использовать стихию воды отдельно от стихии дерева, доставшейся ему в наследство вместе с ДНК Сенджу Хаширамы, и намекнул при этом, что неплохо было бы позаботиться и о даме. Сказал ему это много лет назад Спиральный, вынырнув совсем рядом с Обито во время очередного, как тому казалось, уединённого купания в озере и немало того этим смутив и разозлив. Тогда ещё, поначалу, Обито никак не мог привыкнуть к беспардонному интересу Белых Зецу к житейским надобностям, даром что в случае с Обито это теперь касалось только мытья. Поэтому в очередной раз застав Спирального за разглядыванием под водой того, что во всех остальных случаях скрывали шорты, и выслушивая по которому разу глупые вопросы, Обито рассвирепел вдвойне ещё и от похабного предложения раздеть Рин и искупать. Тем более что Спиральный был прав: если Рин имеет такое же тело, как сам Обито, то минимальный уход ей тоже всё же требуется. Именно тогда Обито пришла мысль и о массаже, потому что Рин не просыпалась уже к тому времени очень долго. Очень. Долго.       Никому больше он не доверил бы Рин, поэтому сразу вызвавшихся помощников Обито разогнал, запретив появляться в пещере, пока он не закончит, и пообещав в случае ослушания спалить их всех к чертям.       Предстояло выбрать подходящее место, куда дотянулся бы прикреплённый к Рин отросток Статуи. Подумав, Обито пришёл к выводу, что ничего больше не остается, кроме как использовать ту же кровать из корней, созданную с помощью стихии дерева. Благо та естественным образом будет пропускать через себя лишнюю влагу. Тогда ещё он не стелил постель — не считал нужным, поэтому снимать с кровати ничего не пришлось.       Снимать пришлось лишь одежду с Рин. Обито не знал, что больше смутило бы её: знание, что Обито видел её раздетой или что оставил без заботы и в несвежей одежде. Сколько времени пройдёт, пока Рин очнётся? А если месяцы? Нельзя же оставить её так…       Сложив печати, он создал небольшой фонтанчик, бьющий из земли у изголовья кровати, и в полуобморочном состоянии неуклюже совершил все процедуры с помощью грязного неровного куска мыла, добытого для себя ещё пару месяцев назад и хранящегося в пещере где придётся. Тот никак не кончался и выглядел так, словно Обито хватит его на год.       В особенно напряжённые моменты Обито то зажмуривался и делал всё вслепую, то снова открывал глаза в страхе сделать что-нибудь не так. Посидев и отдышавшись, он постирал одежду Рин, накрыв последнюю, пока сохнут вещи, своим позаимствованным из инвентаря Мадары плащом.       Уже гораздо позднее он сотворил специальное ложе поближе к Статуе Гедо, чтобы можно было создавать струю прямо из стены для более удобного мытья, перенося после всего этого Рин потом обратно на сухую кровать посреди пещерной залы — бывшую собственную.       И хотя Обито поступал правильно, он не знал, каким таким образом расскажет ей об этом и будет смотреть в глаза. Рин явно была бы против этого, а обманывать её он не собирался, проснись она — Обито собирался быть честным с ней.       Но она очнулась настолько внезапно — Зецу донесли — что Обито не успел сориентироваться и кое-что другое, в чём он себе не признавался, сыграло с ним злую шутку. Он успокаивает себя тем, что нельзя в таком её состоянии шокировать Рин собственным восстанием из мёртвых, что сильные эмоции любого рода будут для неё стрессом и не известно, как повлияют на многие годы до этого спящий мозг, но в глубине души он знает, что, представься он Обито, ни назад, ни к плану никакой дороги уже не будет. Он просто не найдёт слов, чтобы объяснить Рин, сколько жертв уже принесено этой идее и сколько ещё предстоит. Рин погибнет сама, но не допустит этого, а Обито не собирается обрекать её на смерть.       Он связан по рукам и ногам волей Мадары, нарушь он её — и окажется на том свете раньше Рин, а та останется здесь без защиты. Лишиться Рин было худшим кошмаром. Что бы ни потребовалось от Обито — он никогда себе этого не позволит. А печать на сердце не оставляет ему выбора: если Мадара не будет воскрешён и к этому времени не будет всё готово к Вечному Цукуёми, то через двадцать лет после установки печать сработает и раздавит сердце Обито. И он больше не сможет ничем помочь Рин.       А та вряд ли когда-то обретёт свободу от Статуи Гедо, будучи теперь без хвостатого внутри себя… Так и останется навечно прикованной к той пленницей подземелья, как старик Мадара. Джинчуурики, из которого вырвался демон, погибает: у Обито не раз была возможность убедиться в этом. И об этом он тоже никогда не расскажет Рин. А в лучшем мире, созданным Мадарой, это всё будет уже не важно: они просто будут счастливы. Обито нравилась эта идея, но старикан, боясь, что Обито передумает, заранее, собирая его тело по частям после обвала, поставил эту печать как гарантию исполнения плана. И у Обито были причины злиться на это, но не было причин в это не верить.       Оставалось ждать воскрешения Мадары, чтобы тот убедился, что Обито сделал всё как положено, и снял эту дрянь.       И времени у Обито оставалось немного, а готово было ещё не всё. Но даже спящая, Рин была рядом, живая — и это было оправданием всему, что происходит. Одним своим присутствием Рин вселяла веру в то, что он всё делает правильно.       Опьянённый единоличным обладанием Рин, тем, что её жизнь доверена ему, Обито все эти годы, как верный страж, каждую ночь проводил здесь: то подальше отодвигал свой футон — в другую часть пещеры, то клал тот на землю прямо возле постели Рин, так и не определившись, что ту больше напугает: внезапное пробуждение однажды одной в темноте или неожиданное присутствие рядом незнакомца.       Сейчас Обито ворочался в другом конце пещеры, снова и снова проигрывая в уме момент недавней поимки Трёххвостого. Он словно всё ещё чувствовал тот мощный панцирь под собой, эту силу, которая едва не убила Рин. Он обуздал эту силу, подчинил себе. Теперь он взыщет долг, Однохвостый и Двухвостый уже вот-вот сгинут в Гедо Мазо, и третьему дорога туда.       Но одна мысль не давала покоя: стоит ли запечатывать Трёххвостого в Статую? Не лучше ли вернуть того на место? В… Рин? Не это ли долг Обито — сделать ту свободной от оков как можно раньше, пусть даже ценой его собственной жизни? Провести с ней столько, сколько отмерено ему печатью, а после — ждать её там?       Перед глазами промелькнули эпизоды с Какаши и сердце схватила цепкая боль. Нет. Это выше его сил — наблюдать за таким. Да и тело Рин настолько слабо, что не удержит биджу, а рисковать её жизнью вновь — это ещё больнее, чем… Рин и Какаши вместе. __________________       В последние годы приступы случались с ним нечасто — раз в несколько месяцев. Обито так и не удалось определить какую-либо закономерность в этом, кроме того, что, как правило, приступам предшествовала чудовищная усталость. Единственное, что он мог сказать: наиболее вероятной причиной этого была некоторая несогласованность работы клеток в месте сочленения собственных тканей и приживлённых.       Боль рождалась глубоко в груди и затем огненными кольцами опоясывала торс, проникала в кости, а позвоночник и вовсе выжигала до искр из глаз. Длиться это могло от нескольких минут до часу, и Обито едва мог перенести это на ногах. Постепенно он научился думать и даже что-то делать сквозь эту боль, но это было не то состояние, в котором можно было всерьёз позаботиться о собственной безопасности. Настигни оно его в бою — и Обито, совершенно точно, погибнет.       Больше всего его беспокоило то, что Рин тоже может с таким столкнуться. Она перенесла совершенно такую же операцию с разницей только в размере имплантата. Кусок плоти Зецу занимал лишь середину её груди — и это давало Обито надежду, что её тело лучше адаптируется и Рин, возможно, удастся этих приступов избежать.       Но почему именно сейчас!       Да, Обито вымотался за последние дни, вынужденный нести две вахты, но он чувствовал себя окрылённым её пробуждением, выносливым в сто раз больше обычного! Почему сейчас?!       Она снова разрешила сделать ей массаж, когда Обито почувствовал, что в следующее мгновение едва ли сможет двигаться. Он сглотнул и замер, надеясь осознать, что ему показалось, но боль уже пробиралась внутри его тела, разбегалась по сетке нервов, чтобы расположиться везде. Он закрыл глаза и сделал несколько вдохов. В его руках лежала тёплая ладонь Рин — это было маяком, якорем для него в реальности.       Он весь собрался, держа себя под контролем, стараясь не издать ни звука. Он не должен напугать Рин. Если бы он сразу среагировал и успел предупредить, что на время исчезнет и вернётся, то можно было попытаться успеть в подпространство… Но сейчас ему уже было не активировать шаринган.       — Тоби? Всё хорошо? — кажется, спрашивала у него Рин, но Обито не был уверен, что сможет ответить внятно, поэтому собрал все силы и кивнул.       Огненные кольца сжимали Обито, выжигали на нём страшные узоры, отнимая силы, разум, время, самообладание. Он уже не был уверен, что там со стороны видит Рин, но никогда ещё ему не было так важно сохранить себя целым, пусть даже под маской — сохранить лицо. Главное — дышать.       Это был чертовски сильный приступ, Обито ощущал себя в звенящем вакууме, боль была слишком большой, не умещалась внутри него, разрывала, заставляла хотеть кричать. И вдруг во всём этом он почувствовал, как его руки сжимает ладонь Рин.       Сжимает. Сама.       Он пришёл в себя на полу, спохватился и первым делом проверил наличие маски.       Слева, с постели Рин над ним свешивался край простыни. А над тем торчала рука. Безжизненная, вывернутая кверху кисть.       Обито вскочил, готовый сражаться, спасать, воскрешать — что угодно, только не испытывать это чувство снова. Чувство, что остался навсегда один. То чувство, которое он испытал, сначала умирая под обвалом, а потом видя, как из Рин вырывается хвостатый демон, а та с пробитой грудью валится замертво… Сколько лет бы ни прошло, он никогда этого не забудет и не допустит вновь.       Обито пришлось замереть и не суетиться, чтобы убедиться, что Рин дышит. Враз обессилевший, с колотящимся сердцем он опустился на край постели, запоздало понимая, что сам её и разворошил чуть ранее, в беспамятстве соскользнув с той на пол. Ему стало мучительно стыдно за то, каким беспомощным он, пожалуй, выглядел в тот момент.       Как всегда и бывало после приступа, все мышцы сейчас ломило, но это было ничто по сравнению с испытанным минуту назад. Он всё ещё пытался отдышаться.       — Тоби, как ты?       Точно. Нельзя забывать, что он сейчас Тоби.       — Тоби не пьян, честное слово! Кажется, Тоби просто переволновался в присутствии прекрасной дамы! Важнее то, как ты, Рин-чан? — Обито схватил её руку, гладя быстро-быстро.       — Я смогла! Я могу сгибать руку. Это всё ты! Я так тебе благодарна!       — Тоби рад, что смог помочь Рин-чан! Я обязательно сделаю так, что Рин-чан сможет полноценно двигаться! Прямо сейчас и займёмся этим! «Мастерская по починке людей Тоби» к вашим услугам! __________________       Сейчас Рин больше не могла сжать кисть, как будто израсходовала всю силу. Но само то, что движения возможны!.. Как же это вдохновляло!       Рин слышала старательное сопение Тоби под маской — она так привыкла к нему, что периодически забывала, что маска — это не его лицо. Тоби для неё был сказочным существом, чудесным спасителем и выглядел соответствующе — необычно, чудно. И это казалось правильным. Неправильным казалось рушить эту сказку допытываниями, кто он и откуда, лезть ему под кожу и маску своими вопросами.       Но, даже уважая его молчание — если так можно было сказать про шумного Тоби, — кое о чём Рин не спросить всё же не могла.       Она подобрала момент, набрала в грудь воздуха и постаралась быть как можно мягче:       — Я уже чувствую себя лучше! Ты обещал рассказать, как я сюда попала и что произошло.       — Рин-чан, тебе ещё надо…       — Тоби! Скажи мне правду. — Рин была готова к этому и сделала голос построже.       Он опустил голову.       — Рин-чан права, я должен это сделать раньше, чем… Рин-чан обещает не пугаться?       Ох. Это уже пугает. Но Рин готова.       — Я не буду пугаться, Тоби.       Он шумно вздохнул.       — Рин-чан, ты помнишь, как была ранена?       Конечно, она помнит. Это то, чем он боялся её напугать? Рин кивнула.       — Это была очень серьёзная рана, и Рин-чан потребовалась операция, чтобы ту залечить.       — Я медик, Тоби, и знаю, что такую рану, какую я получила, невозможно залечить даже с помощью ниндзюцу. Не только сердце, — Рин сглотнула, — но и все окружающие ткани были задеты, все крупные сосуды вокруг, по большой площади. Это травма, не совместимая с жизнью. Я просто не могу быть сейчас жива. И если это и есть смерть, то я хочу об этом знать.       Её голос дрожал, в глазах мешала влага. Рин так и не смогла произнести эти слова достаточно твёрдо.       — Ты жива, Рин-чан. Потрогай, — он осторожно обхватил её запястье и приложил её руку к её собственной груди. — Чувствуешь? Тоби не лжёт, у тебя правда есть сердце. Оно восстановлено. Да и разве Тоби похож на шинигами? — он наиграно рассмеялся. — У Тоби тоже есть сердце, Рин-чан может послушать, если хочет.       Рин знала, что в её груди что-то стучит, но никак не могла поверить, что это возможно в этом мире. Да и убедит ли её стук сердца Тоби, если своего собственного не может?       — Это особый материал. Назовём его искусственным сердцем, — пояснил Тоби. — Но оно ничем не хуже настоящего! Рин-чан, не пугайся! Оно даже даёт некоторые способности… Например, Рин-чан теперь может обходиться без еды. Разве не здорово! Не пойми неправильно, Тоби будет кормить Рин-чан, если она захочет!       Рин с удивлением осознала, что действительно так и не проголодалась, хотя, по её подсчётам, она здесь уже несколько дней. А кстати, сколько?       — Как много дней прошло с той битвы?       — Дней? — Тоби растерялся, его голос сразу угас. — Тоби боится, что прошло очень много дней… Больше, чем помнит Рин-чан.       Он отпустил её руку, закинул свою за голову и с нажимом, медленно потёр шею, затем собрал в кулак ткань чёрного балахона на груди. Плотная, та легла одной большой складкой от его горла и до колен.       В её голове бились вопросы. Сталкивались друг с другом, и Рин никак не могла выловить нужный.       И вдруг произошло то, чего Рин больше всего боялась. Послышался посторонний шорох, и неподалёку раздался тот самый голос, формируя негромкое, но раскатистое эхо. Как будто помещение вокруг неизмеримо огромно. Рин уже слышала его однажды, в одно из своих первых пробуждений.       — Ты просил не беспокоить тебя здесь. Но ситуация вышла из-под контроля. Один из джинчуурики бежал. И не удаётся связаться с Пейном.       — Скройся! — рявкнул совсем рядом с ней кто-то ещё, и Рин не сразу осознала, что это был Тоби. Она никогда не слышала в его голосе столько злобы, да и вообще таким его голос никогда не слышала. Низким. Страшным.       Рин отдёрнула руку, которую он недавно держал, и прижала к груди. Ей хотелось спрятаться, оказаться подальше от него, вжаться в постель, исчезнуть.       — Прости, Рин-чан, — в его интонации было столько боли, что его голос снова стал неузнаваем, стал теперь каким-то третьим. — Рин-чан… — вдруг радостно посветлел тот, и Тоби потянулся к ней.       Она отодвинулась ещё дальше.       — Ты… Получилось! Твоя рука…       Рин посмотрела на свой сжатый на груди кулак — и медленно разжала его. А потом вытянула руку вверх — ненадолго, и тут же уронила обратно.       Она перевела взгляд на замершего Тоби.       И через какое-то время почувствовала, что улыбается. __________________       Улыбка быстро пропала с лица Рин, словно её содрали, как пластырь.       Он её слишком сильно напугал.       Обито разрывали метания: стыд, злость на себя, ощущение невыносимой беспомощности. Он должен был немедленно как-то исправить эту ситуацию, но ни один способ не казался подходящим. Сейчас страх Рин перед ним выглядел гораздо большей проблемой, чем потеря джинчуурики, непорядок с Пейном и идиотизм Зецу. Если бы ему в этот момент сказали, что все члены Акацуки мертвы, он бы вряд ли обратил внимание. Взгляд Обито был прикован к Рин, которая, казалось, пыталась сесть на постели.       О, нет, сейчас она почувствует…       Отросток Статуи, примыкающий к её шее, натянулся из специального отверстия в кровати, когда Рин приподнялась. Обито проглотил очередной выдох.       Спина Рин резко опустилась назад, словно Статуя испугалась, что пленница сбежит, и дёрнула поводок. Однако лицо Рин было прежним: испуганным ничуть не больше. Не почувствовала?       Раньше, чем успел подумать, что делает, Обито поспешно наклонился над Рин поправить отросток Статуи. Тут же в грудь неожиданно упёрлась рука. Обито замер.       — Рин-чан, прости, я напугал тебя?       От волнения Обито забыл изменить голос и сказал это своим обычным.       Рин пристально смотрела ему в маску. Её рука чуть пощупала ткань плаща.       — Ты правда живой. Твоё сердце бьётся. — И рука упала.       — Фу-у-у-ух, — выдохнул Обито и медленно отстранился.       Бинтовая повязка на лбу под маской промокла, впитав обильную испарину. Он уже надумал себе невесть чего.       И, как выяснилось, не зря.       — Зачем ты притворяешься?       Голос Рин отдавался перезвонами в висках, и, похоже, впервые за многие годы болтливый лидер Акацуки не знал, что сказать.