Похождения Селины

Это был ангел. Над ней склонилось лицо ангела, прекрасней которого не было на свете. «Я в раю», — успела подумать она и опять провалилась в забытье. Когда она очнулась в следующий раз, перед ее глазами сразу встали страшные сцены гибели отца и матери, пламя, охватившее деревенские дома, грохот копыт скачущего прямо на нее коня… Это было последнее, что она запомнила. Где она? Крытая повозка, в которой ее везли, мерно покачивалась, поскрипывали колеса. Пожалуй, умнее будет продолжать прикидываться мертвой и послушать. — С чего ты взял, что она сможет заменить Камиллу? Деревенский заморыш! Может, она вообще немая… Или дурочка — тем более, ее, похоже, приложили чем-то по голове — посмотри, какая шишка! — Не оставлять же ее было там — среди трупов… Ну и зверье они, люди герцога Ульриха! — А что ж им, в задницу целовать этих ублюдков, чтоб и дальше бунтовали? — Они пошли за Бедным Конрадом не от хорошей жизни, поверь мне. Ульрих Вюртембергский лют сверх всякой меры. С горожанами-то его светлость договорился, а непокорные деревни просто выжег… Бедная девчонка осталась одна-одинешенька на всем белом свете. Сильке тоненько завыла, и собеседники всполошились. — Смотри, очнулась! — Как ты, девочка? Болит что-нибудь? Утирая рукавом слезы, она помотала головой. — Как тебя зовут? — Сильке. Люди в повозке переглянулись. Один из собеседников — дюжий мужик со зверским лицом — картинно закатил глаза, а его приятель, тот самый, которого она приняла за ангела, торжественно провозгласил: — Отныне ты будешь зваться Селиной! — П-почему? — прохрипела она. — Потому, дорогая, что актрис по имени Сильке быть не может! Вот я — Парис, а это — Ромеро. Хотя меня матушка нарекла Хансом Петером, а его — Готфридом. Но кто, будучи в здравом уме, заплатит денег, чтобы посмотреть на Ханса Петера, сама подумай! Они расхохотались. — Вот это — Клитемнестра. — Парис указал на пожилую женщину, дремавшую в уголке повозки. — А это — Гефест. — Уродливый горбатый карлик угрюмо качнул головой. — А на козлах сидит глава нашей доброй труппы — господин Телль. Видишь ли, к комедиантам прилипают маски, роль становится именем — и с тобой тоже так будет. — А я тоже стану… комедианткой? — с трудом выговорила она непривычное слово. — Увидим, — проворчал из своего угла карлик. — Станешь, обязательно станешь! — жизнерадостно вскричал ангел по имени Парис. — Мне уже так надоело играть женские роли! Я герой-любовник, в конце концов, а ко мне после каждого спектакля лезет под юбку какой-нибудь идиот! Остальные заржали, а Сильке — нет, Селина! — невольно подумала: так что же, теперь этот идиот будет лезть под юбку ко мне?! — Я — честная девушка, — сочла своим долгом сообщить она. Мужчины расхохотались еще громче. — Запомни, как ты это говоришь, и повторяй всегда, чудесная реплика! — давился от смеха Ромеро. — Камилла тоже была честная девушка, а потом осталась в первом попавшемся городке, когда член магистрата предложил ей содержание! — усталым голосом отозвалась проснувшаяся матрона. — Вот сука! — Что, мамаша, завидно? Тебе-то уже давно никто ничего не предлагает! — осклабился карлик. — Мне хоть раньше предлагали — в отличие от тебя! — вспыхнула та. — Ладно, умолкните, не пугайте девушку! Не обращай внимания, сейчас мы голодны и поэтому злы. Ехать через земли только что усмиренного бунта — не самое веселое и прибыльное дело, знаешь ли… Вот доберемся до ближайшего городка, дадим там пару спектаклей — и увидишь, какими добрыми и гостеприимными могут быть бродячие комедианты! — А если у меня… не получится? Ну… комедианткой? — Я тебя всему научу, не бойся! Будешь играть героинь. О, с ней мы сможем опять ставить «Эльсли Трагденкнабен»! — воодушевился Парис. — Эта комедия всегда собирает чертову тучу денег — публика прямо за животы хватается от смеха! — Можно еще «Веселую монашку» попробовать, — отозвался с козел Телль. — Точно! А когда попривыкнешь, разучим с тобой что-нибудь серьезное, из античности, — и сможем выступить для господ в замке! Клитемнестра, ты сумеешь с ней что-нибудь сделать? Женщина подобралась поближе и схватила лицо девушки жесткими пальцами, поворачивая его, как вещь, в разные стороны. — Прекрасно, как раз то, что надо. Ее лицо никакое — то есть, его можно сделать любым. Идеальное лицо для актрисы! — заключила она. Селине стало немного обидно: в деревне она считалась хорошенькой. — Клитемнестра научит тебя гримироваться — в этом ей нет равных, — поспешил сказать Парис, заметив ее сомнения. — Поверь мне, деваться тебе просто некуда. Деревни твоей больше нет, кому ты нужна? Или у тебя есть богатая родня? — Нет у меня никого, — горько ответила Селина. — Я стану актрисой. И она стала. И какой! Очень смышленая от природы, она быстро выучила нехитрые роли из простонародных комедий. Парис наставлял ее, учил играть — корчить смешные рожи, таращить глаза, громко говорить с подмостков особенным голосом. Она робко возражала: Парис, но так же не бывает, люди так не говорят, не ходят… Он злился и орал на нее, а потом все начиналось сначала. Однако, на первом же представлении «Эльсли Трагденкнабен», которое они давали в крошечном городке, Селина перевернула весь спектакль с ног на голову. До сих пор эту комедию играли так: Эльсли подает в суд на своего ухажера Ули, заявляя, что он не сдержал свое обещание жениться на ней. В суд является множество мужчин, обличающих ее в распутстве. Она опозорена, и над ней следует смеяться. Селина же вдруг так повернула дело, так жалобно и проникновенно обращалась ко всем пожилым горожанкам, что они вспоминали свою ушедшую молодость и жалели юную неопытную девушку, попавшую в беду. Мужчины вдруг начинали стыдиться своей похоти и прятали глаза. Девушки сочувствовали бедняжке и промокали платочками слезы. На грубых лицах постепенно проявлялись человечность и милосердие. Они собрали вдвое больше денег, чем обычно! Труппа с благоговением смотрела на нежданно обретенное сокровище в лице новой актрисы. — Да ты талант, детка! — уважительно приобнял ее старый Телль, а она вдруг расплакалась. Эта невероятная власть над толпой, эти запрокинутые, покорные тебе лица публики, этот гром аплодисментов… Яд лицедейства проник в ее кровь и остался там навсегда. Постепенно она выучила и роли античных героинь — и тоже открывала в них новые, невиданные доселе грани. Клитемнестра научила ее своему волшебству: на бледном, невыразительном личике Селины действительно можно было нарисовать любое лицо, и не просто лицо, а характер персонажа. Вот чудесная кисточка старухи высветляет крутой лоб и размазывает губы, оставляя нетронутыми блеклые глаза со светлыми ресницами, — и перед зрителями возникает простоватая Эльсли, падкая на пустые комплименты и подарки. Вот волшебница рисует жестокий изгиб черной брови, мрачно обводит глаза и обозначает горькую складку у рта — и взору предстает несчастная Медея, убившая своих детей, мстя их отцу. Вот рисуется розовый вздернутый носик, веснушки, надевается вихрастый парик — и Селина превращается в мальчика, сына Вильгельма Телля, швейцарского героя. Эти лица-маски так и назывались: Простушка, Невинная девушка, Трагическая героиня, Прекрасная дева, Дерзкий мальчишка, и много-много других… Вначале ее обескураживало, что мужчины из публики часто принимали надетую ею маску за ее собственное лицо — они присылали цветы Прекрасной деве, дарили подарки (порой довольно дорогие), настойчиво добивались ее благосклонности. Иногда ее обычное лицо отрезвляло их, но находились и такие, которые уже не различали правды за мороком театра. Они глядели на блеклое лицо Селины и видели Прекрасную деву, Изольду, которая выпила напиток любви и воспылала преступной страстью к Тристану. Но этот волшебный обман действовал только на публику. Коллеги-мужчины, ее новая семья, вели себя так, как и подобает членам семьи — по-братски. Защищали ее от особенно назойливых ухажеров, поздравляли с подарками, иногда давали грубые советы, впрочем, всегда желая ей добра. Сами же они вовсю пользовались очарованием сцены: Ромеро, который изображал злодеев, почти никогда не ночевал в фургоне после спектаклей, приходя лишь под утро, довольный, как кот, наевшийся сметаны. Настоящий фурор производил в селениях и городках и красавец Парис, — и даже благородные дамы частенько принимали его втайне от своих сиятельных супругов. Эти похождения обсуждались в фургончике открыто, со всеми бесстыдными подробностями. Артисты хохотали вдоволь над своей легкой добычей и хвалились друг перед другом подарками. Даже карлику не всегда приходилось платить за любовь — особенно после роли бога Гефеста. В такие дни его тоже нередко приголубливала какая-нибудь сердобольная душа. Скрытная Селина не участвовала в этих обсуждениях — похвальба Париса отзывалась в ней болью. Да, рано или поздно она должна была признаться себе: лицо ангела, что так поразило ее с первого же взгляда, с тех пор не покидало ее грез, и она не знала покоя. Парис был добрым малым: он спас ее, многому научил, сделал из нее актрису, всегда защищал и делился с ней последним куском… И смотрел на нее как на младшую сестренку. Обнимая ее в роли Тристана, он шептал ей на ухо всякие шуточки, в то время как она вся трепетала от его близости. Каждое слово Изольды было ее словом, проникнутым любовью и нежностью, — а он использовал ее монолог, чтобы перемигнуться с приглянувшейся ему горожанкой из публики! — Любовь, семья, дети — это все не для нас, — проницательно сказала ей Клитемнестра, проследив горестный взгляд девушки на Париса, который шептался с очередной дамой. — Почему это? — с вызовом спросила Селина, сообразив, что ее тайна раскрыта. — Возможно, у тебя и получится, — примирительно отвечала старуха, — но до сих пор мне ни разу не приходилось видеть, чтоб у двух актеров вышло что-то путное. Вместо того, чтобы любоваться твоей красотой, мужчина-актер думает лишь о том, как выглядит сам. Твой успех заставляет его ревновать не к соперникам, как других, а к публике. Иметь детей он не хочет, ибо сам дитя — и требует внимания и поклонения. Он ветрен, привык менять маски и нуждается в смене лиц рядом, иначе хандрит и злится. А еще, даже если влюбится, — начав признаваться в любви, всегда закончит каким-нибудь монологом. И никогда до конца не знает, чьи он изображает чувства, свои или всего лишь персонажа. На этом пути не бывает личного счастья, девочка. — Увидим, — упрямо сказала Селина. Она не собиралась сдаваться так просто. Парис — ее судьба, она чувствовала это всем сердцем. Нужно только, чтобы он догадался, открыл глаза, наконец! Разве они не подходящая пара? Она будет любить его, заботиться о нем, все для него сделает. Лучше нее ему все равно не найти! Судьба пришла к ним в облике старой слепой цыганки. Однажды вечером, после представления, к фургону приблизилась оборванная, сгорбленная фигура гадалки. Внучка, а может, правнучка старухи бережно поддерживала ее под руку. — Стой, девочка! — Добросердечный Парис был в особенно щедром настроении. — Вот, раздели со своей бабкой немного хлеба и мяса, нам от души надавали сегодня всякой снеди! Юная цыганка с опаской взяла сверток, а старуха промолвила что-то на своем языке. Девочка сказала Парису: — Бабушка говорит — дай руку, она расскажет тебе твое будущее бесплатно. Парис, несмотря на отговоры суеверного карлика, спрыгнул с повозки и с энтузиазмом протянул ладонь гадалке. Та потрогала ее длинными корявыми пальцами, вперила в парня страшные бельма и что-то сказала. Внучка перевела: — Она говорит: будут тебе три приметы, три зверя встретишь. — Какие еще звери? Старуха возбужденно прокаркала еще что-то. Девочка переспросила, они обменялись парой-тройкой фраз, и предсказание оказалось таким: — Сначала встретишь ты красного кабана, и он почти убьет тебя, но ты останешься жив. Потом увидишь синего орла, и он укажет тебе путь. Иди туда и увидишь зеленого пса — и будет он у женщины, которую ты полюбишь. Полюбишь на всю жизнь, останешься с ней, родишь детей и умрешь в старости счастливым мужем и отцом. — Эт-то еще что такое?! — задохнулся от хохота Парис. — Она так долго была слепой, что забыла, как выглядят кабаны, псы и орлы? — Ничего не знаю, она сказала — сам увидишь и все поймешь. — Странная парочка уже удалялась. Конечно, они и думать забыли об этом смешном происшествии. Ровно до того момента, когда на узкой проселочной дороге мимо них пронеслась карета, запряженная шестеркой громадных коней, и опрокинула их фургончик. Кучер, грязно ругаясь, нахлестывал лошадей, из окна кареты была видна рука с кружевной манжетой, а на дверце краснел клыкастый вепрь под синим мечом — герб гордого рода рыцарей фон Камерау. На Париса упал тяжелый сундук с декорациями, и он две недели провел между жизнью и смертью, лишь изредка приходя в сознание. Единственное, о чем он мог говорить в эти минуты, был красный кабан. В бреду он тоже продолжал беседовать с цыганкой: то благодарил ее за предупреждение, то ругал за то, что наслала на него вепря. В конце концов, как и было предсказано, Парис выздоровел, сломанные ребра срослись — но с тех самых пор он изменился. Стал рассеян и задумчив, почти потерял интерес к актерству — машинально, без души, произносил необходимые реплики и только шарил вокруг воспаленным взглядом. Ищет синего орла, понимала Селина. Все это время она думала лишь о нем, была настроена на него всем своим существом. Их как будто соединяла невидимая нить: он жил в лихорадочном ожидании следующего знака; она же и желала, и боялась его. Судьба приведет любимого к ней, они созданы друг для друга, в этом нет никакого сомнения — но каким путем, и как ей помочь? Синий орел появился, когда Парис уже отчаялся и устал ждать. Как-то раз, заблудившись, они остановились на развилке дорог, посреди грязных осенних полей, под холодным дождем. Навстречу шли путники, судя по виду — нищие. Мужчины напряглись, и вооружившись на всякий случай ножами, были наготове защитить свой нехитрый скарб и женщин. Но когда они разглядели нищих поближе, те оказались безобидными горемыками — кто без ноги, кто без руки, кто слеп, кто горбат. — Подайте нам, добрые комедианты, чего не жалко! — проканючил их безногий предводитель, протягивая к актерам мосластые руки. Нищие поддержали его жалостным хором, а Парис, не отрываясь, уставился на запястье калеки. Там был изображен синий орел, развернувший крылья, — странный, невиданный, нехристианский рисунок. — Что это у тебя? — внезапно севшим голосом проговорил актер. — Это? Да вот, памятка осталась… Сам я из остфризов, господин, мы все хорошие моряки. Уж где я только не был, с кем только не плавал! А эту птичку получил, когда провел год в плену у язычников, голых дикарей, прости господи. Оставил меня там проклятый португальский капитан. А спас меня от них… — Неважно, помолчи… — Парис облизнул пересохшие губы. Голос его дрожал, но он совладал с собой и произнес со всей торжественностью, на какую был способен: — Укажи мне путь, добрый человек! На какую из дорог следует мне вступить? Безногий хмыкнул и махнул татуированной рукой на север: — Вон в той стороне богатый вольный город, господин, там вам наверняка улыбнется удача. Парис дал ему монету — гораздо более крупную, чем рассчитывали бедняги — и кивнул сидящему на козлах карлику. Повозка, громыхая, свернула налево, и комедианты поехали навстречу своей судьбе. Селина внутренне ликовала и дрожала от нетерпения еще больше, чем ее возлюбленный. Она поняла, что медлить нельзя, что она обязана взять все в свои руки. Ее счастье так близко, ему надо только повернуть голову в ее сторону и посмотреть на нее другими глазами, взглядом мужчины! Но такое станет возможным, только если у нее будет эта проклятая зеленая собака! Селина была не только умна и находчива — она обладала завидной настойчивостью и сильным характером. Если у нее нет такой собаки — что ж, она найдет ее, она сделает ее, в конце концов! Став актрисой, она узнала, что чудеса — это всего лишь результат упорного труда плюс капелька обмана. Добравшись до города, она первым делом достала все свои сбережения, все, что накопила за годы актерства. Вздохнув, добавила красивое жемчужное ожерелье — подарок богача-поклонника — и отправилась выполнять свой замысел. Расспросив кое-кого, она нашла на одной из узких улочек дом живописца. Веселый человек в заляпанном красками фартуке долго не мог взять в толк, зачем этой странной девице столько зеленой краски. Но в конце концов ей удалось уговорить его продать свой небольшой запас. Сжимая в руках драгоценную баночку, Селина принесла ее в фургон. Вечером они играли на рыночной площади «Тристана и Изольду» и имели бешеный успех. Селина превзошла сама себя — предчувствие сбывшейся мечты сделало ее игру еще совершеннее, она была прекрасна. Внезапно она почувствовала на себе тяжелый мрачный взгляд — и увидела среди зрителей рыцаря в черном, не отрывающего от нее глаз. Вот и еще один, обманутый лицом Прекрасной девы, легкомысленно подумала она и тут же забыла о нем. А Парис все оглядывался, все искал глазами зеленую собаку… Будет тебе твоя собака, мой дорогой, мой любимый, мой единственный, пело сердце девушки. Куском хлеба она подманила мелкую голодную псину из бродячей стаи, что промышляла вдоль городских канав в надежде поживиться крысой. — Терпи, милый, терпи, все будет хорошо, — уговаривала она кобеля, размазывая зеленую краску из заветной баночки по лохматой морде и свалявшейся колтунами спине. Пес терпел, чавкая коркой. Завтра, уже завтра все решится, все сбудется! Она спрятала его — привязала в заброшенной хижине на краю города. Завтра они играют «Разрушение Трои». Когда под занавес Парис будет читать свой последний монолог, она успеет сбегать за псом и вернуться как раз к концу представления — с зеленой собакой. Его судьба, его любовь, его жена… Именно так все и вышло. Он дочитал и начал кланяться, она вышла на подмостки с зеленой собакой на руках. И вдруг пес залился звонким лаем, вывернулся из ее рук и изо всех своих собачьих сил бросился к темноволосой девушке в задних рядах. Та, ахнув, принялась обнимать и расцеловывать проклятое животное. — Папа, папа, Фьоши нашелся! — причитала эта дура, уворачиваясь от проворного длинного языка и показывая в хохоте белые зубы. Парис смотрел на нее, не отводя глаз и глупо улыбаясь… Смотрел, пока она не встретилась с ним взглядом. Это все неправильно, это я, я!!! Я покрасила дурацкую собаку, я твоя любовь, хотела прокричать Селина. Но в душе она понимала — как ни кричи, сейчас он не услышит ничего. Разразись над ними в эту минуту хоть гром небесный, эти двое так и будут стоять, пялясь друг на друга с идиотскими улыбками. Все было кончено. Ослепшая от слез, она просто пошла прочь, не разбирая дороги перед собой. И тем более не видела она, что вслед за ней, вскочив на коня, поехал рыцарь в черном.