To Death Beautiful

— Сокджин. Какой он? Если такой вопрос прозвучит, Намджун без сомнения ответит:  — До смерти красивый. Джун знает, о чем говорит. Это знает он, это знают шрамы на запястьях, это знают посиневшие следы от веревки на шее. Даже при взгляде на фотографию красивого парня бросает в дрожь. Такой прекрасный. Пухлые губы заставляют Намджуна хлебать высокоградусные напитки, спиртовая жидкость стекает по подбородку, забирается под футболку, собирается в районе ремня на штанах. Джун давится, горло жжёт, кишки скручиваются в горячий пульсирующий комок. Но это единственный способ. Глубокий, проникающий томный взгляд карих глаз вынуждает достать шприц из запертого на сотни замков ящичка, хранилища прошлых ошибок. Дозу гонит по крови быстро, взгляд затуманивается, тело обмякает и хочется спать. Уснуть и не проснуться. Гладко уложенные каштановые волосы, шелковистые и мягкие, заполняют лёгкие дымом, а кровь никотином. Сигарета, зажатая меж трясущихся пальцев, прикладывается к сухим губам. Затяжка. Другая. Намджун закашлялся и сделал ещё несколько. Стряхнул пепел и достал новую ядовитую палочку. Запах табака ещё больше заполнил комнату, дышать стало почти нечем. Окна закрыты, дым витает в воздухе. Вот бы задохнуться к чёрту. Широкие плечи манят, будто Сокджин — крепость, за которой можно спрятаться от ночных кошмаров, что так часто преследуют Джуна. Эти ключицы, гладкие и очерчивающие молочно-белую кожу топят Намджуна в собственной ванной. Парень набирает воду до самого края, ведет ладонью по прозрачной глади, добавляет немного холодной из крана и погружает голову. Вода заливается в уши, в нос и рот. Прохладная жидкость освежает глазные яблоки, обжигает холодом кожу. Кислорода не хватает, рой пузырей стремится наверх из полуоткрытого рта. Лёгкие заполняются водой и Намджуну кажется, будто он и сам состоит из воды полностью, до самого конца. От пяток до кончика носа. В нём от вдыхаемой воды, кстати, безбожно щипет, сердце заходится в бешеном ритме. Вот и конец. Какая прелесть. Крепкие руки, мягкие и нежные, такие родные, хватают за плечи, выдергивают из сладких полуобъятий смерти. У Намджуна ощущение, будто его разбудили раньше времени, потревожили, когда он отдыхал от трудного рабочего дня. Намджуна трясут, кричат что-то, опускают на пол и прикладывают ухо к его груди. Вслушиваются в слабо бьющееся сердце. Перед глазами пелена, затуманенное беспокойное лицо напротив. Сокджин. Ну вот зачем, зачем он его спас, не позволил задохнуться, чтобы не видеть больше этого прекрасного любимого лица. Уши всё ещё заполнены водой, криков юноши не слышно. Едва уловимо Намджун замечает крупные слёзы на щеках Джина, они капают на и так мокрую футболку, губы, такие полные и манящие, что хочется удавиться, подрагивают. Парень прижимает обмякшее тело к себе и плачет, плачет, становясь красивее в тысячу раз. Чёрт бы побрал, вот бы сердце не выдержало. Намджун помнит свой первый глобальный раз — его тогда в луже венозной крови нашла, собственно, причина самоубийства. Между прочим, это был именно тот раз, когда умереть хотелось чертовски сильно и чтобы наверняка, потому что поцелуи Сокджина — это то, что не держит Намджуна в этом жестоком мире сокджиновских удовольствий. Но то ли не дорезал, то ли остался таким же неудачником, как в детстве, Сокджин подоспел вовремя. Чуть не рухнув в обморок от вида крови, судорожно набрал скорую, верещал, захлебываясь в слезах и путаясь в своем собственном имени. Часто дышал, так, что закружилась голова. Нож в руке юноши без сознания, тот, которым только вчера Сокджин нарезал овощи в любимый салат Намджуна. Джин дрожит, как в лихорадке, падает на колени и громко воет, завывает имя Джуна и трясет больной головой: это неправда, просто первоапрельская шутка на восьмое октября. Его откачали. Кажется, гигантский, непосильный булыжник упал с широких плеч. Обрывисто выдыхая, Сокджин погрузился в объятия облегчения. Радость накатила с головой, но не для Намджуна. Потому что Намджун терпеть не может белые больничные потолки. Предпочел бы крышку гроба изнутри. Когда Намджун решил заделаться в друзья табуретке и верёвке, причина была не менее серьезной. Объятия — это слишком. Тёплые ароматные тиски сами поддакивали руке, тянущейся к удавке. Грубая холодная верёвка обхватила шею, табурет под ногами заскрипел. Один шаг. Один шаг и всё. И Ким его делает, но эта люстра, старая, времен молодости его бабушки, срывается и даже не задевает по голове. Что он там говорил про невезение? Сокджин давно спрятал все лекарства. Все таблетки, все микстуры, всё, что могло отнять у Джина Намджуна в случае передоза, было убрано. Джун расстроился даже, приуныл. Ещё одно касание и он точно ограбит какую-нибудь аптеку. Можно было ожидать, что после их совместной ночи Намджун слетит с катушек. Бритва, ножницы, провод… Столько вариантов, быстрее, не выдержит больше. Решение пришло само собой: с открытого балкона открывается прекрасный вид на сокджиновский сад в самом низу. Сад, что Джин выращивал именно для него. Намджун ровно выдыхает, рвано заглатывает воздух и давится им, когда вспоминает прикосновения во тьме, обжигающее кожу дыхание и невыносимо приятную для восприятия близость тел в темноте. Стоит воспоминаниям о минувшей ночи всплыть в голове, Джун уже перелез через перила балкона. Отпустишь руки и упадёшь — прямо в куст розовых пионов. Ким сглатывает, ладони потеют, вот-вот выскользнут и парня примут растения. Опутают своими стеблями, закроют от мира, от Сокджина. Стебли проникнут под кожу, скользя по венам и вбирая в себя как можно больше крови. Быть может, из Джуна вырастет ещё один розовый куст, а Джин будет ухаживать за ним и поливать. От такого прилива нежности Киму хочется умереть ещё больше.  — Намджун? Пожалуйста, нет, — шепчет позади Сокджин, и Намджун оборачивается на голос. По гладким щекам льются слёзы, и Джун сжимает зубы до боли. Джин, когда плачет, убийственно прекрасен. Последний раз кидает на плачущего юношу взгляд: дрожащие пухлые губы, блестящие от слёз глаза и мокрые щёки.  — Да… До смерти красивый, — произносит Намджун и разжимает ладони.