Sedici Anni

Se gli anni rinverdissero come le foglie in primavera, allor potrei rivivere la mia più bella età.       Я не люблю пятницы.       Пятницы — это дни воспоминаний.       Они наполнены несбывшимися мечтами, разочарованиями и застарелой болью.       Даже большой кофейник с ароматным горячим напитком не помогает.       Серебряный поднос, украшенный виноградными лозами почти пуст — две крохотные кофейные пары, теплый сливочник, на овальном блюдце — воздушные пики маскарпоне поверх бисквитных лепешек.       Любимое лакомство Доменико.       Для меня — маленькая бутылочка Дисаронно к кофе. Хотя я уже давно плюю на все условности и пью его без всяких добавок. Иногда — прямо из бутылки.       Парящие чайки внизу кружат над чьей-то яхтой.       Белый парус слепит глаза, бирюзовые воды отражают солнечные блики, соленый бриз приносит знакомые запахи.       Я сижу в легком плетеном кресле и смотрю, как плещется море. Sedici anni, forse avevo, e credevo già d'amar. È passato il tempo e, non so come, mi ritorna in mente un dolce nome.       — Доменико! Марко! Немедленно вернитесь! — голос синьоры Герра, матери Нико, звонок, как у всех итальянок.       Он взвивается вверх, в слепящее небо, вместе с голубиной стаей. Ему вторит колокол Санта — Касты, пугая птиц еще больше. Теперь уже все пространство над узкими улочками закрыто их белоснежными силуэтами. Женский крик затихает далеко за спиной, и я смеюсь на бегу, видя перед собой загорелые гладкие ноги в легких кроссовках.       Мы вылетаем на старую пристань, на мгновение Нико замирает прямо на ее краю, балансируя на обкрошенной кромке. Лезвие высветленного водой камня разделяет мир на две части — ту, что за нашими спинами, и ту, что манит к себе темной глубиной.       Нико срывает старую футболку, скидывает кроссовки, сдирает ловкими движениями штаны и снова замирает. Смуглое, дочерна обласканное солнцем тело расслаблено, позволяя моему взгляду скользить по его изгибам. Он чувствует этот взгляд, поворачивает голову, смотрит на меня через плечо. В его глазах плещется море, а я не понимаю, кто из них меня зовет.       Шагаю вперед, торопливо раздеваясь, но раскинутые в стороны руки уже сходятся над головой и он исчезает в воде, почти без плеска.       Я не такой гибкий и изящный, как он — плюхаюсь следом неповоротливой тушей. Пытаюсь найти в перламутровых разводах мелководья знакомую фигуру, но ее нет, и я вылетаю на поверхность, с ужасом оглядываясь.       — Испугался? — Нико позади меня примиряюще улыбается, но в глазах все тот же зов. Это не море, это он.       — Дурак, — бурчу смущенно и отворачиваюсь, ныряю, пряча покрасневшее лицо в прогревшейся воде.       Плаваю долго, пока Нико не надоедает торчать за моей спиной.       Выбираюсь из воды, как всегда покачиваясь, забираюсь на уступ и подтягиваюсь вверх.       Нико уже лежит на разложенных шмотках, подставив спину солнцу. Темноволосая голова удобно устроилась в сгибе локтя, длинные ноги расслаблены и раздвинуты в стороны.       Стараясь не смотреть на него, падаю рядом, на нагретый солнцем камень. Обжигаюсь и злюсь непонятно на что.       Здесь тихо, туристы не знают об этом уголке, а местные приходят ближе к вечеру, когда жара спадает и солнце начинает клониться к горизонту.       Дует теплый бриз, солоноватый и терпкий, холодит разгоряченную кожу, сушит мокрые волосы. Тело покрывается тонкой соляной коркой, и от этого хочется снова окунуться, но я терплю и переворачиваюсь на спину, прикрывая глаза рукой.       Мне хорошо. Primi baci, primi pianti, brevi istanti per sognar. E per dirci una parola, dovevamo la scuola marinar!       — Марко… — тихий шепот вытаскивает меня из дремы.       Склонившийся надо мной Нико так близко, что я вижу его расширившиеся зрачки.       Глаза у него необычные — темно-серые, с черным ободком по краю, в длинных мокрых ресницах. Из-за этих глаз девушки не дают ему прохода, но он лишь скользит по ним равнодушным взглядом, рассеянно улыбаясь. Сердце Доменико отдано бескрайнему морю, и еще ни одной девице не удалось его победить.       — Что? — вопросительно смотрю на него.       — Жарко, — объясняет он, удивляя меня своим ответом. Его прокаленное насквозь тело почти не нагревается на солнце и слышать о жаре от него довольно странно. — Пошли наверх.       Он легко поднимается, не дожидаясь ответа, сгребает одежду и протягивает мне руку, нетерпеливо шевеля пальцами. Вздыхаю и плетусь следом.       Над пристанью есть клочок земли, покрывающий скальный выступ. Тощая почва не смогла родить ничего, кроме кривой старой оливы, которая никогда не плодоносит. Ее уродливый ствол расщеплен пополам и толстые ветки растут близко к земле, образуя небольшой зеленый шатер.       Нико бросает одежду на редкую траву и опять ложится, я следую его примеру.       Тут прохладно, нет изнуряющего солнца, слабому ветру хватает сил пробиться через листву, и я облегченно выдыхаю.       — Марко… — он снова нависает надо мной, в его глазах — гребни прибоя.       Горячие губы касаются моей груди, скользят по шее и останавливаются у рта. Меня трясет. Я не могу поверить, что это не сон. Протягиваю руку, чтобы убедиться, и он прижимается к моей ладони щекой.       То, что мы оба голые, я вспоминаю только тогда, когда ощущаю его тело на себе.       Прохладное, гладкое, тяжелое… Dolci frasi, sogni belli, credevamo nostro l'avvenir. Costruivamo bei castelli col pensiero, senza mai mentir!       — Марко! Немедленно приведи себя в порядок! Что за вид? Ты не бездомный бродяжка!       Матери удается выловить меня в тот момент, когда я пытаюсь стащить несколько закусочных бутербродов со свадебного стола. Неудачно.       Моя рубашка застегнута на одну пуговицу и вытащена из брюк, мои щеки пылают от стыда, а шея в распахнутом вороте вся покрыта засосами. Но меня спасает только то, что веселящимся не до нас. Эта свадьба выкатилась далеко за пределы наших домов, захватив половину городка. Марино и Герра породнились, как же.       Две семьи, много лет бывшие в самых отвратительных отношениях, наконец-то решили прекратить эту войну, отдав в жертву своих детей. На самом деле так думали взрослые, но мы с Нико знали, что его сестра и мой брат и без этого собирались обвенчаться.       — Марко! Ты слышишь? — мать трясет меня за плечо, но я ее почти не слышу. Нико просил воды и чего-нибудь поесть, и я спустился вниз.       Глупо улыбаюсь. Я сейчас не в себе от переполняющей эйфории.       Мое тело все еще чувствует его тяжесть.       В ушах звучит хриплый прерывистый голос, а кожа горит от жадных поцелуев.       Внимание матери отвлекает шум на улице, и я облегченно выдыхаю, хватаю первые попавшиеся под руку закуски и бутылку с водой. Бегу наверх, к наверняка теряющему терпение товарищу.       Но в моей комнате пусто, а Нико нет.       Крики снаружи становятся громче, и я высовываюсь в окно.       Так и есть, дружки Серджио перебрали и назревает драка.       Взгляд выхватывает знакомую фигурку, выросшую напротив двух спорщиков, и я выскакиваю из комнаты.       Вылетаю, спотыкаясь, на улицу, расталкиваю столпившихся у стены парней. А мое сердце на мгновение перестает биться.       Ладони Нико прижимают покрасневшую от крови рубашку к плоскому животу, его глаза удивленно смотрят на меня.       — Мне больно, Марко… Sedici anni! Che tristezza ricordare ciò che fu. Sogni della prima giovinezza, che non tornerà mai più!       Нежный тенор Акилле Тольяни затихает, остается только шипение.       Тяжело поднявшись, убираю иглу патефона дрожащими пальцами.       Зря я его включил, ничего, кроме печали, он не приносит.       Смотрю на остывший кофейник и заветренные пирожные.       Столько лет прошло, а я все никак не могу успокоиться.       — Марко… — теплые руки обхватывают меня со спины, мягкие губы касаются шеи. — Опять ты за свое? Ты выпил?       — Ты опоздал. Всего пару рюмок, — бурчу, растекаясь от его тепла. Разворачиваюсь к нему лицом и расстегиваю нижние пуговицы на рубашке.       Аккуратный розовый шрам никуда не делся, такой же ровный, как и много лет назад. И от прикосновения к нему привычно замирает сердце. Провожу по нему пальцами, поднимаюсь вверх по животу и груди, обхватываю шею, зарываюсь в густые волосы, уже пробитые сединой.       — Эта чертова машина опять сломалась, — Доменико усмехается и прижимается щекой к моей ладони знакомым жестом. — Верну ее в салон, пусть меняют. Смотрю, ты тут без меня совсем расклеился?       — Ничего подобного! — протестующее дергаю головой, но в его глазах уже плещутся морские волны.       — Пойдем, — он выпускает меня из объятий, подает руку и тянет за собой.       Закатное солнце устало падает за горизонт, напоследок осветив забытый кофейник и чашки.       Давно молчит старый патефон.       А в нашей спальне шумит море.       Как двадцать лет назад.