Стать твоим светом

23 марта. Япония, Осака. 19.02. Центральная клиническая больница, отделение онкологии и интенсивной терапии. По ярко освещённому коридору неспешно шёл высокий темноволосый юноша, сжимая в одной руке чёрный портфель, во второй — букет пышных бордовых хризантем. Он даже не смотрел на таблички, на коих были указаны имена пациентов, он точно знал, какая палата ему нужна. Потому что за минувшие два месяца он приходил сюда каждый день. В самом конце отделения он остановился у двери, справа от которой была прикреплена табличка, гласящая, что в этой палате лежит Имада Сатори. На миг спокойная уверенность исчезает из его орехово-карих глаз, сменяясь отчаянием, но он просто не имеет права позволить себе дать слабину. Не сейчас и не перед этой женщиной, которой он обязан без преувеличения всем. Сделав глубокий вдох, молодой человек легко постучался, а затем взялся за ручку двери, приоткрывая её. — Тётя Сатори? — тихо зовёт он, заходя в палату и закрывая за собой дверь. Лежащая на кровати женщина медленно повернула голову в его сторону, и её бескровные губы изогнулись в слабой улыбке. — Здравствуй, милый, — она протянула к нему тонкую руку. — Ты сегодня немного припозднился. — Пришлось завернуть в цветочную лавку после занятий, — юноша улыбнулся в ответ, подошёл к кровати и, осторожно присев на край, сжал её холодную ладонь в своих. — Почему у тебя такие ледяные руки? — нахмурившись, спросил он, хотя прекрасно знал ответ на свой вопрос. — Неужели тут за тобой совсем не ухаживают? — Койю, я не жалуюсь, — голос её был сухим, шелестящим, как шорох опавших осенних листьев, — всё хорошо, правда. — Ты никогда не жаловалась, — Койю повернулся к изножью кровати и развернул сложенное одеяло, чтобы укрыть им тётю. — Вот так. Я принёс твои любимые хризантемы. Он взял стоящую на прикроватной тумбе стеклянную вазу, подошёл к раковине и налил воды. Койю усердно гнал от себя гложущие душу мысли, что тётя сильно похудела, став тонкой и хрупкой, как тростинка. Что кожа её теперь белее снега, слова даются ей с трудом, что она каждый божий день терпит чудовищную боль, что она большую часть дня лежит здесь одна… И каждый вечер Койю рвался к ней. Если у него была возможность — он уходил с последних занятий в университете, расставив для себя приоритеты. Пропуски? К дьяволу их. Пропуски можно закрыть, отработать… но есть вещи, которые нельзя исправить. Койю не врал себе и смотрел на ситуацию объективно. Как бы мерзко это ни было, как бы всё его существо ни противилось осознанию действительности, но он понимал, что скоро его самая близкая и любимая женщина, заменившая ему мать… «Нет, она всё ещё со мной», — упрямо зажмурился он, поставив цветы в вазу. Пока Койю может сделать для неё хоть что-то, пока он может видеть её улыбку, он будет стараться изо всех сил. — Йоширо приходил сегодня днём, — Сатори прикрыла глаза. — Жаль, что вы так и не поладили. Койю сжал губы, задержав дыхание. Чёрное, дурное предчувствие кольнуло его остро заточенной пикой в сердце. Тётя как будто прощалась с ним… — Да, мне тоже жаль. Йоширо был его двоюродным братом, и Сатори была права — они не ладили, и так было с самого начала. Что ж, в какой-то степени Койю понимал кузена и нисколько его не осуждал. Наверно, не каждый будет в восторге от того, что ему придётся делить и мать, и жилую площадь с человеком, которого ты едва знаешь — и это несмотря на то, что вы двоюродные братья. — Спасибо, — благодарно улыбнулась тётя, когда он поставил цветы на тумбу. — Как дела у Юки? — Всё замечательно, она большая молодец, — довольно ответил Койю. — Днём написала мне, что получила за контрольную по математике целых девяносто пять баллов, представляешь? — он выудил из кармана пиджака телефон и открыл присланную Юки фотографию — листок с заслуженно полученной отметкой. — И говорит при этом, что ей есть куда стремиться. Видишь? — он повернул экран так, чтобы Сатори смогла увидеть снимок. — Она умница, как и ты, — гордо кивнула женщина, и взгляд её на секунду ожил. — Как думаешь… она справится с предстоящим переездом? — Тётя Сатори, не нужно об этом, ты забегаешь вперёд, — паника с новой силой всколыхнулась в нём, оцепив рёбра раскалёнными обручами. — Нет, мой мальчик, послушай меня, — неожиданно твёрдо проговорила она, приподнявшись на локтях, и Койю поспешил подложить под её спину подушку. — И ты, и я… мы оба знаем, что долго на этом свете я не задержусь. — Тётя… — Койю, — Сатори переплела истощённые пальцы с пальцами племянника, — мы все смертны, и никому не стоит об этом забывать. Я хочу убедиться, что у вас всё будет хорошо. — Всё… будет хорошо, — запинаясь, ответил юноша и опустил голову. — Обещаешь? Обещай мне, Койю. — Обещаю, — он положил вторую руку на ладонь тёти. — Сегодня я был в деканате, все документы для перевода у меня, проблем не возникло. Договорился с директором и классным руководителем школы Юки. Нас готовы принять в Нагое. — Ты нашёл ключи от дома? — В тайнике шкатулки, как ты и говорила. — Хорошо… — женщина надрывно вздохнула. — Ты достиг совершеннолетия и станешь полноправным владельцем — так завещал твой отец. И ещё кое-что… — снова судорожный вдох. — Тётя, отдохни, пожалуйста, всё потом. — Я договорю, — она подняла свободную ладонь в останавливающем жесте. — Йоширо об этом не знает — ему и ни к чему знать… мои юристы оформили для тебя счёт в банке, я отдала распоряжение перечислить полтора миллиона йен. Они твои, я уверена, ты распорядишься ими с умом. Это меньшее, что я могу сделать для вас с Юки. — Но… но я ведь… — шокированно пробормотал Койю, не веря своим ушам. — Тётя, ты же знаешь, что я смог бы заработать… я уже работаю! И у нас с Юки есть деньги. Немного, но… — Мой дорогой Койю, я нисколько в тебе не сомневаюсь. И никогда не сомневалась, — Сатори погладила его колено. — Ты обязательно найдёшь своё место в этой жизни, ваши родители гордились бы тобой. Постарайся же сделать так, чтобы они были горды и Юки, там, на небесах. — Да, тётя Сатори, я обещаю, — глаза Койю обжигали подступающие слёзы, но он титанически сдерживал их, ощущая, как душа рвалась на кровавые клочья, заходилась в немом крике. — Я позабочусь о Юки, дам ей хорошее образование. Она ни в чём не будет нуждаться, пока сама твёрдо не встанет на ноги. — Тогда я могу быть спокойной за вас. Береги себя и малышку Юки. Предчувствие, не отпускавшее Койю с того момента, как он зашёл в палату, свернулось в тяжёлый, свинцовый клубок прямо за рёбрами, сотрясая изнутри всё тело с каждым ударом уставшего сердца. Глубокой ночью его разбудит телефонный звонок. И бесстрастный мужской голос скажет: — Простите, что беспокою Вас в столь поздний час, Такашима-сан. Имада-сан скончалась полчаса назад, примите мои соболезнования. *** Полторы недели спустя. 3 апреля. Япония, Нагоя. 10.20. «Нам повезло, что от Осаки до Нагои всего три часа пути…», — отстранённо подумал Такашима, глядя в окно микроавтобуса, в котором ехали они с Юки. Пусть эти улицы и были ему знакомы, но всё равно они казались чужими. Он не был здесь восемь лет и многое, конечно, изменилось — деревья стали выше, домов стало больше, но Койю понимал, что дело вовсе не в деревьях и домах. А в нём самом. И если он помнил хоть что-то, то бедняжка Юки — совсем ничего… этот город и ей покажется чужим. Ей было всего два года, когда тётя Сатори увезла её и Койю из Нагои к себе, в Осаку. Она не вспомнит ни эту улицу, ни их дом, в котором они когда-то были счастливы вместе с родителями. Но… это, наверно, и к лучшему. Да, это, определённо, к лучшему. Такашима благодарил богов за то, что Юкико была слишком мала, чтобы оценить весь ужас случившегося с их семьёй несчастья. Он был старше и нашёл в себе силы пережить это — у него не было другого выбора. Койю должен был держаться ради себя и сестры. — Братишка… — сонно пролепетала Юки. — Мы приехали? — Ты вовремя проснулась, — он улыбнулся сидящей у него на коленях девочке и убрал упавшие на её лицо смолисто-чёрные пряди — такие же, как и у него. — Мы вот-вот подъедем. — И где мы? — Юки с любопытством выглянула в окно. — Всего в одном квартале от нашего нового дома. — А он большой, наш дом? — Очень, двухэтажный, с огромной террасой и красивой резной лестницей. Когда приедем, ты можешь выбрать себе любую комнату. — Правда? — оживилась девочка, с надеждой посмотрев на брата. — Я бы хотела комнату на втором этаже, оттуда видно всё-всё! — Как Вам будет угодно, миледи. Койю умолчал о том, что на заднем дворе дома всегда был самый настоящий, благоухающий розовый сад. Их мать обожала розы и с трепетом относилась к своему детищу, розарию, пестрящими всеми оттенками красного — от нежно-розового до насыщенно-винного. А отец, зная любовь жены к прекрасным колючим цветам, на каждый её День Рождения дарил несколько саженцев дорогих сортовых роз. Для мамы они были самым желанным подарком, она сама ухаживала за цветником, не жалея сил и времени. Но прошло целых восемь лет, и от её розового оазиса наверняка ничего не осталось… Даже самого маленького росточка. — Приехали, — объявил водитель, нажимая на кнопку, открывающую пассажирскую дверь. Юкико с готовностью слезла с коленей Койю, а затем спрыгнула на асфальт. — Спасибо, — Такашима протянул мужчине деньги и подхватил сразу две объёмные сумки с вещами. — Дайте мне пару минут, я выгружу остальное. Немногочисленные сумки перекочевали на тротуар, и юноша отпустил привезшего их в новую жизнь водителя. Он вытащил из нагрудного кармана ключи и подошёл к топчущейся у входной двери Юки. — Так не терпится? — хитро подмигнул он ей, срывая с дверного проёма ленту с отпугивающей надписью «Опечатано». Теперь у этого дома появился новый, законный владелец. Первенец семьи Такашима, который увидит родовое гнездо впервые за много лет. Он не мог определиться, что за чувства одолевают его сейчас. Это была чертовски сложная, неразделимая смесь из волнения, трепета, предвкушения… и печали. И ещё его отчасти удивил тот факт, что замок был полностью исправен, на двери не было следов от попыток вскрытия — только краска слегка потрескалась от старости, а дверные петлицы покрылись коркой ржавчины… неужто никто не пытался проникнуть в дом, пока он пустовал? Юки знала, что это за дом. Койю решил, что скрывать это будет не вполне честным по отношению к сестре. Юки — всё, что есть у него, и она имеет право знать, она уже достаточно взрослая. Не по годам умная девочка больше беспокоилась за брата, но в этом не было ничего удивительного… сложно скорбеть и жалеть о том, чего не помнишь. И в этом смысле Койю принял весь удар на себя. Юки предстояло заново познакомиться с их домом, тогда как Такашиме было нужно всего лишь освежить в памяти где и что находится, где была спальня родителей, а где — их с Юкико детские. — Беги, юный исследователь, — он подтолкнул сестру вперёд. — Добро пожаловать. — Ура! — девочка вбежала в прихожую, миновала коридор и скрылась за его поворотом. — Ого, это кухня! Какая большая! Зайдя в прихожую, Койю не стал разуваться, в этом не было смысла. На полу осел слой махровой пыли — в пыли же тут было абсолютно всё. Её серые хлопья лежали на тумбе для обуви, на зеркале, на перилах лестницы, ведущей на второй этаж. Такашиму окружал тяжёлый, спёртый воздух запустения, он тягучим потоком вливался в лёгкие, затрудняя дыхание. Он примерно представил, какой размах примет уборка, которую ему предстоит провести, это явно надолго… а впрочем, не суть. Они с Юки справятся. Юноша обошёл просторную гостиную, отодвинул плотные шторы и, прокашлявшись, распахнул окно. На улице было довольно прохладно, но лучше впустить в дом свежий весенний воздух, чем продолжать дышать пылью. Койю огляделся: здесь всё осталось на своих местах, всё было так, как он запомнил в день отъезда. Видимо, дом опечатали сразу же, едва за детьми и их тётей захлопнулась дверь. — Койю-чан! — крикнула из-за стены Юки. — Кажется, я нашла твою комнату! — Правда? — Такашима развернулся и покинул гостиную, идя на звук голоса девочки. — Да! Иди, посмотри! Койю остановился у двери комнаты, которую активно изучала Юкико. Она была права — молодой человек сразу узнал свою спальню. Свои самолётики, которые он собирал вместе с отцом, свою кровать, которая так и осталась незаправленной, разбросанные на ней комиксы… мама задала бы ему за это трёпку, это точно. — Ты был таким неряхой, братишка, — резюмировала Юки, наморщив носик. — Виноват, — развёл руками Такашима, тихо рассмеявшись. — А твоя детская — следующая, точно за моей. Юки не нужно было повторять дважды — она со всех ног унеслась в соседнюю комнату, и вскоре оттуда раздалось её возмущённое фырканье: — Ну-у, и всё розовое! Койю с улыбкой покачал головой, сестрёнка никогда не любила этот цвет. Он вышел в коридор, едва не столкнувшись с Юки — стало быть, изобилующая розовым цветом детская нисколько её не впечатлила, и она решила продолжить изучение дома. — А где была комната мамы и папы? — На втором этаже. Пойдём, найдём лестницу. Лестница отыскалась быстро. Широкая, с высокими ступенями, с резными перилами — как и рассказывал Койю. Древесина, из которой она была выточена, почти не пострадала от времени, но покрыть её слоем защитного лака всё равно не помешало бы. А родительская спальня располагалась в самом конце коридора… — И тут тоже всё в пыли… — протянула Юки, проведя пальцем по поверхности комода. Такашима вспомнил, с каким боем мама отвоевала этот комод у отца, который порывался выкинуть «старый трухлявый ящик» на помойку. Но матери этот ящик был дорог, как память, и как семейное наследие — ей он достался от покойной бабушки. Мама вообще питала слабость к старинным вещицам, а когда отец понял, что это не исправить, разобрал для её антикварной коллекции весь чердак, дабы все эти тарелки-статуэтки не мешались в комнатах. Мама согласилась на такой компромисс, а чердак стал для неё едва ли не любимейшим местом в доме. «Чердак… нужно будет наведаться и туда.» — Я тебе помогу прибраться, — негромко произнесла девочка, заметно погрустнев. — Но меня ждут в школе… — Ну, а меня — в университете, — Койю присел перед сестрой и взял её маленькие ручки в свои. — Знаешь, давай прогуляем. — Прогуляем? — изумлённо переспросила Юки. — А так можно? — Если один раз, то почему бы и нет? Приведём дом в порядок, к вечеру, думаю, управимся с половиной. Завтра выспимся, сходим на разведку по окрестностям, зайдём в какое-нибудь кафе, где продают сладости, посидим там… а послезавтра я провожу тебя в школу и сам поеду в университет. Идёт? — Идёт, — новость о двух внеплановых выходных почему-то не особо ободрила её, и юноша догадался, почему. Юки почти не помнила родителей, но ей тоже их не хватало. Она видела их лишь на фотографиях, а много ли они могут дать? Она редко расспрашивала брата о том, какими он запомнил маму и папу, но Койю нередко замечал, как нелегко ей даются подобные вопросы. Но, если Юки спрашивала, значит, она более чем осознанно хотела услышать ответ. И Такашима всегда отвечал и был с ней честен. — За один день весь дом мы не уберём, предлагаю в первую очередь навести порядок на стратегически важных точках: в наших комнатах, гостиной, в ванной и на кухне. Остальное можно оставить на завтра, — распорядился Койю. — Как тебе такой расклад? — Хороший расклад, — закивала девочка. — Я принесу перчатки и чистящий гель. К счастью, чистоплотность была их общей чертой, и Юкико никогда не ленилась, когда дело касалось уборки. Пока она копалась в их сумках, молодой человек прошёл на кухню, чтобы найти ведущую на задний двор дверь, туда, где был разбит мамин розарий. Безусловно, он увидит разросшийся бурьян да траву в свой рост, но хотя бы будет иметь представление о предстоящем объёме работ. Койю пришлось поднапрячься — после проведённого в простое времени, замок поддавался со скрипом. Было бы неплохо вызвать мастера и заменить везде замки и входную дверь на более надёжную. Наконец, замок сдался под напором Койю, и дверь с противным скрежетом отворилась. — Что? — глаза Такашимы широко распахнулись, и он поражённо застыл на месте. Не было ни бурьяна, ни травы в его рост. Но были розовые кусты. Они утратили былую пышность, и сам сад заметно поредел, но он всё же был жив! Кто-то за ним ухаживал, это совершенно очевидно, ибо за столько лет от него должны были остаться одни воспоминания. Но кто и зачем это делал? Кто приходил и хозяйничал на их территории? Кому и какая была от этого выгода? — Кто Вы, и что Вы здесь делаете? — Койю вздрогнул от внезапно раздавшегося строгого женского голоса. Он повернулся к окликнувшей его пожилой женщине. Она стояла чуть поодаль, во дворе, очевидно, своего дома. Такашима прищурился, напрягая память… — Кеико-сан? — О… — смутилась женщина, озадаченно приподняв брови. — А Вы… Кеико-сан подошла ближе, и Койю также спустился с дощатой площадки небольшого крыльца. — Ками, — ахнула она, прижав ладонь к губам. — Койю, неужели это ты? Койю сдержанно улыбнулся, позволив соседке обнять себя. — Сколько же лет прошло… я уже и не надеялась увидеть тебя, сынок. Я думала, тётя увезла вас с сестрой в Осаку насовсем. — Тётя Сатори умерла. Похороны состоялись неделю назад. — Мне очень жаль, Койю, — грустно произнесла Кеико-сан. — И ты захотел вернуться? А маленькая Юкико? — Куда же я без неё? — пожал плечами молодой человек. — Да, мы вернулись. Тётя запретила продавать дом, она хранила ключи от него. — Тогда понятно, почему он был под охраной, — понимающе кивнула женщина и взяла Такашиму за запястья, внимательно оглядев его. — Искренне желаю тебе как можно скорее освоиться. Этому дому нужен хозяин. — Спасибо, Кеико-сан. — Койю-чан! — на крыльцо вышла Юки с хозяйственными перчатками в руках. — Куда ты пропал? Я тебя везде ищу! Нам же надо убираться! — девочка притихла, заметив стоящую рядом с братом соседку. — А вот и главный специалист по чистоте, — Койю забрал предназначенные ему перчатки. — Юки, это Кеико-сан. — Здравствуйте, Кеико-сан, — Юкико вежливо поклонилась ей. — Тебя совсем не узнать… конечно, ты меня не помнишь, а я помню тебя крошкой, — добавила женщина, заметив вопросительный взгляд Юки. — Я рада видеть вас обоих в добром здравии. И, как я полагаю, у вас много дел, — спохватилась она, — не стану отвлекать. — Простите, одну минуту, Кеико-сан! — остановил её Койю, когда девочка скрылась в доме. — Да? — Мамин сад, — он указал на розовые кусты. — Я не ожидал этого, но… Вы не знаете, кто присматривал за ним? — Ох, прекрасный сад Такашимы-сан… я позволила себе такую вольность, Койю. Как можно было дать пропасть этому чуду? Твоя мать так любила свои розы, храни бог её душу… я понимаю, это ваша земля, и это было слишком смело и неприемлемо с моей стороны… — Нет-нет, что Вы, я очень Вам признателен. Я знаю, как много сад значил для мамы, и… Скажите, как я могу отблагодарить Вас? — Вы с Юки вернулись, вы живы и здоровы. Так вдохните жизнь в дом ваших родителей, разбудите его. Пусть в его окнах, как прежде, по вечерам горит яркий свет, которого мне так не доставало. Это и будет самой лучшей благодарностью мне. — Спасибо, Кеико-сан, — Койю почтительно склонил голову перед доброй женщиной. — Спасибо. — Ну, иди же, иди, — она положила ладонь на его спину, — дом тебя ждёт. Попрощавшись с соседкой, Койю вернулся на кухню, где Юки вовсю орудовала тряпкой, стирая пыль с поверхности разделочного и обеденного столов. — Ты обошла все комнаты? — спросил он, наливая в небольшое ведро воду. — Выбрала комнату для себя? — Да, я хочу ту, что напротив комнаты мамы и папы, — отчиталась сестра, деловито выжимая тряпку. — Её окна смотрят туда, где садится солнце, и я каждый день буду видеть красивый закат. — Да из тебя получится самый настоящий эстет. — А… что значит эстет? — Это тот, кто ценит прекрасное. — Понятно… ой, а ещё, знаешь, я хотела зайти на чердак. — Мы можем сейчас туда заглянуть. — Не получится, — девочка сокрушённо развела руками. — Дверь заперта, я дёргала её изо всех сил, но не смогла открыть. Может, у тебя получится? Ты сильнее меня. — Давай для начала приберёмся на кухне, а потом попробуем вместе открыть эту вредную дверь. От неё должен быть ключ. Глядя, как Юкико сноровисто управляется со всеми тряпками и щётками, с энтузиазмом наводя порядок в их новой кухне, Койю вдруг подумал о том, что, если бы рядом с ним не было сестры, этой маленькой, хрупкой девочки, он сошёл бы с ума и не смог бы пережить ни гибель родителей, ни преждевременную смерть тёти Сатори. Юки и представить не могла, что именно она была для своего сильного, заботливого брата самым ярким маяком в кромешной тьме, в жизни, полной лишений и потерь. Койю в полной мере осознавал свою ответственность перед ней. Да, Юкико была весьма самостоятельной, она стремилась во всём помогать Такашиме, но всё же… она ребёнок, который слишком рано потерял отца и мать. Они оба их потеряли и, как бы Койю ни старался обеспечить сестру всем необходимым, как ни старался окружить её заботой, есть нечто такое, чего он не сможет ей дать. Ласка матери и надёжные руки отца — он не сможет в полной мере заменить ей родителей. Койю помнил, как тёмными ночами глотал слёзы безмолвной обиды и злости, когда родителей не стало. Ему было всего двенадцать лет. Он долго не мог смириться с тем, что уже никогда их не увидит, а затем отрицание вытеснилось бушующим, пламенным гневом. Как же он был зол… он был зол на них. Ему было плевать на ополчившегося против них Йоширо, единственного сына тёти, плевать на его косые взгляды и открытое неодобрение решение матери забрать осиротевших племянников. Как родители посмели покинуть его, оставить его одного с маленькой сестрёнкой на руках? Отец обещал — когда они с мамой вернутся из Токио, они всей семьёй обязательно сходят в недавно открывшееся кафе-мороженое, и Койю попробует все сорта ледяного лакомства, какие пожелает. Как отец посмел не сдержать своё слово? И чёрт бы с ним, с этим мороженым… с тех пор Койю ненавидит мороженое. А на недоумённый вопрос Юки, как он может не любить мороженое, юноша с отстранённой улыбкой пожимает плечами — мол, и такое бывает, дело вкуса, что поделать. А мама? Они с папой так старательно выбирали новые саженцы роз к её Дню Рождения, Койю представлял, как мама обрадуется их подарку. Но розы так и остались на страницах каталога, отец не успел выкупить их. С гибелью родителей умерла и какая-то часть Койю. Словно в сердце вонзили кинжал, провернули несколько раз, чтобы сделать больнее, и вырезали огромный кусок. Но сердце продолжило биться, истекая кровью. А тот улыбчивый, жизнерадостный и открытый Койю исчез. Вместо него появился другой, но всё же тоже Койю. Этот Койю так разительно отличался от прежнего… он часто хмурил лоб и скрещивал в защитном жесте руки на груди, его речь была отрывистой, почти механизированной, точно у робота. Взгляд его был совсем недетским — он был жёстким, пронзительным, и не каждый мог его выдержать. Поэтому новый Койю избегал смотреть в глаза своим собеседникам. И только два человека в целом мире могли видеть его улыбку, видеть то, что было недоступно более никому другому. Лишь с тётей Сатори и Юкико прежний Койю робко выглядывал из своего укрытия, стирая из взгляда железную неприступность и разглаживая изрезанный хмурыми морщинами лоб. Лишь они знали его, настоящего, им одним он верил. Для всех остальных существовал другой Койю — так ему было спокойнее. — Не спи, — насупилась Юки, протягивая задумавшемуся брату тряпку. — Вот, я тряпку за тебя выжала. — Что поделать, я и впрямь не выспался, — улыбается ей прежний Койю. — Давай продолжим. Сегодняшний и завтрашний день он проведёт с сестрой, а этим вечером Кеико-сан снова увидит зажжённые окна в доме семьи Такашима. Послезавтра он проводит Юкико в новую школу и отправится в новый университет, чтобы начать новую жизнь, но Койю мало чего от неё ожидал и не строил долгосрочных планов и надежд. Меньше надежд — меньше разочарований. Новая жизнь пойдёт своим чередом, а что будет дальше — время покажет.