Не влюбляйся, красавица — он картежник и пьяница

      Визит был чистой воды формальностью. Эраст до последнего сомневался, стоит ли тратить время на то, чтобы отзываться на приглашение, но, рассудив, что потеряет в случае явки не так много — в конце концов всегда можно сослаться на службу и уйти — в назначенное время уже был на месте.       — Не нравится мой тон?! — первое — рычащее, громогласное, разнесшееся под потолком — что слышит Эраст, едва переступает порог богато обставленной залы. От громовых раскатов в знакомом голосе только что не дрожат стекла и не звенит покачивающийся хрусталь капель на люстре. — А в дырках тебе ходить, стручок, понравится?!       Эраст не успевает повернуть на звук головы: его почти сразу оттесняет сгрудившаяся толпа гостей, заинтересованно вытянувшаяся в сторону разворачивающегося представления, чтобы не упустить ни единого жеста. А упускать там было что!       Посреди залы на молодого господина во фраке, явно взятом с чужого плеча, а оттого нелепо топорщащемся, что придавало бедняге вид еще более жалкий, угрожающе наступает, нетрезво пошатываясь, гусарский офицер. В руке у него серебрится фляга, из горла которой по капле падает на мраморный пол жидкий янтарь.       — Из-за ч-чего шум? — негромко интересуется Эраст у стоящего рядом с ним старичка, неодобрительно покачивающего головой на разворачивающуюся сцену.       — Известное дело, карточный долг — проигрался — и не хочет отдавать. Нет чтобы спокойно уладить свои…       «Ипполит», — мысленно стонет Эраст — и дальше уже не слушает. Невежливо, но возможные события, которые он собирается предотвратить, окупят это сполна.       Предвещая, как невольно станет участником очередной скандальной сцены, он пробирается ближе к разворачивающимся событиям. Ипполит, приняв устойчивое положение, под общее аханье уже взмахивает белоснежной, в перчатке, рукой.       — Граф Зуров! — не звенит голос Эраста, всего-то окликает он гусара тоном почти спокойным, как если бы на улице встретил: но под спокойствием этим тонкими лезвиями сталь, покрытая кристаллами льда, прорезается, вспарывает, острием под горло, ведром ледяной воды на голову.       Эраст едва не за шкирку гусара, как щенка нашкодившего, берет, от перепуганного молодого человека отстраняя, разворачивается к публике со спокойствием невозмутимым, каменным, только во взгляде голубом холод, обжигающий хуже пламени.       — Господа, — обращается к гостям. — прошу простить моего п-перебравшего… друга за прерванное веселье.       Ипполит так и замирает с поднятой рукой, что выдрессированный медведь, команду получивший, и вдруг усмехается — сыто, довольно, что твой, только что наевшийся сметаны, кот.       — А, Эразм, — басит хрипотцой и закидывает эту самую руку на чужую шею, обхватывает крепкой медвежьей хваткой за плечи, наваливается телом, не смущаясь сжимающихся на своем вороте пальцев.       — Пойдем отсюда, ну их, черти поганые, — бормочет, взглядом исподлобья публику огрев — да таким, бесшабашным, потемневшим, нетрезвым и мрачным, что ни слова никто не сказал — недаром о графе слухи ходят, мол, вспылит — и из окна спокойно, без тени душевных терзаний, вышвырнет, и череп, не поморщившись, раскроит.       До выхода добираются медленно, Эраст кучеру рукой отмашку дает, тот уже спрыгнуть собирается, чтобы графа усадить помочь, но Эраст жестом заставляет на месте сидеть. Не хватало еще, чтобы под руку горячую влез.       В экипаж Ипполит взбирается без происшествий — падает на сидение, на перчатку белоснежную в каплях коньяка посмотрев взглядом таким, будто впервые ее увидел и понять не может, как она на руке его оказалась, и едва Эраст успевает дверь захлопнуть, а экипаж — тронуться, — подается, взглядом внимательным из-под густых бровей окинув, вперед.       — А я ведь знал, Эразм, что ты на вечере появишься.       — Поэтому устроил это п-представление? — смотрит Эраст строго, только что руки на груди не скрещивает, будто отчитывать собрался. Угораздило же.       — Поэтому я сделал круг до Москвы. Шутка ли — четыре дня по округе на своих двоих!       — За к-карточным долгом ты круг сделал, — фырчит Эраст скептически, показать желая, что успел разузнать о чужих проделках, а выходит отчего-то будто бы покоробленно, обиженно.       Ипполит бровь густую поднимает, щурится и руку протягивает, на чужое колено ее укладывая, так, что Эраст сквозь брюки и чужую перчатку жар ладони чувствует.       Колено из-под ладони не убирает.       — Ну и за ним, разумеется, тоже, — кивает Ипполит — и за руки Эраста болезненно бережно берет, обнимает широкими мягкими ладонями, к губам подносит и на пальцы горячо выдыхает. — Да только долг, черти с ним, подождать может — видал, как, сволочь, напугался?       И, прижавшись губами к самым подушечкам, отчего Эраст вздрагивает невольно телом, выдыхает — внезапно тихо, устало и доверительно:        — Соскучился я, Эразм. Год с последней встречи по стране мотался, истосковался, думал, время пройдет — легче станет. Да где там — такая тоска, такая тоска взяла, хоть посреди дороги останавливайся и на луну вой. Веришь ли — в самом деле выл.       Эраст верит. Ипполит целует тонкие пальцы, и с каждым прикосновением оттаивает Эраст, исчезает иней, уступает теплу, расцветающему под болезненной нежностью и осторожностью прикосновений.       Губы у графа шершавые, мягкие, проходятся по подушечкам пальцев. Сквозь перчатку белоснежную, целует, бесшабашный, в раскрытую ладонь, а Эраст пошевелиться не может, не хочет, только алеет слегка щеками и чувствует, как пламя у него в груди теплым спокойным цветком распускается.       — Влюбился я, Эразм. Как есть влюбился, — выдыхает горячо граф, щекой к чужой ладони прислонившись, что кот, в ласке нуждающийся.       — Ипполит.       Эраст верит. Эраст год почти сам себе покоя не находил — шагами комнату мерил, даже, прости господи, служебным положением воспользовавшись, сводки по всей стране поднимал: нет ли нигде карточного скандала? не засветился ли нигде гр… Ипполит?       — Слово одно твое, Эразм — избавь от метаний — если не сдался я тебе в Москве, уеду в Тьмутаракань.        У Ипполита в глазах смирение и тяжесть прожитых лет. Поле битвы, щедро присыпанное порохом. У Эраста — оттаявший лед, теплота и давно уже принятое решение. У Ипполита — желание от себя защитить. У Эраста — желание быть незащищенным.       Усмехается вдруг гусар, качает головой:       — Не влюбляйся, красавица, он картежник и пьяница.       Подбрасывает их на кочке — Ипполит упирается рукой в сидение рядом с чужой головой, лицом к лицу склоняется и — когда только перчатку снять успел, — берет пальцами, пахнущими коньяком, за подбородок.       — Эразм, — зовет. — Посмотри на меня. Эразм, — зовет настойчивее.       Эраст медлит мгновение, близостью внезапной врасплох застигнутый, а оттого ресницы опустивший и смущением мягким на щеках покрывшийся — и под мягким давлением пальцев голову поднимает, встречаясь взглядом — глаза в глаза.       — Не влюбишься, Эразм? — спрашивает Ипполит тихо, выдыхает в губы самые, обдает коньячной горечью.       В глазах темных, что в вине, тяжесть скапливается, топится беспощадно.       «In vino veritas…» — отчего-то вспоминается Эрасту.       — А что, если… в-влюбл… уже влюбился?       Едва произносит — и замирает все — на мгновение и мгновением.       У Ипполита на поле боя под пеплом и порохом распускаются первые маки.