Что нас не убьет, сломает пополам

Найти младшую сестру не составляет особого труда; когда ее гложут мысли разрозненные, которые по щелчку тонких пальцев не собрать в единую реальную картину, она по привычке сбегает на чердак, темный и пылью в несколько слоев покрытый. Здесь, средь несчетного количества коробок, на чьем дне покоится детская память в виде игрушек мягких, одежды и прочего барахла, уйти в себя легко. В тишине замершего дома при закрытом окне и удушливом спертом воздухе Маргарет, прикрыв глаза, идет по следам ускользающих ответов. Перегаром накрывает резко, до тошнотворного спазма, когда Елена воровато открывает скрипучую дверь, которая давно устала мечтать о смазке петель. Еще один скрип, на этот раз щеколды, и в сумрак завернутую, словно в одеяло, комнату врывается прохладой наполненный ночной воздух. Осень за окном истлевает в пожухлых листьях, умирает и прихода зимы ждет. Девушка тоже пару долгих минут ждет, вот так, у открытой створки окна застывшей статуей, но сопротивления от внезапного вмешательства в личное пространство не следует. — Хочешь? — Маргарет буквально насильно вручает пузатую прозрачную бутылку, в которой еще что-то плещется, стоило той присесть рядом. Глухой, похожий на загробный, голос иголками впивается в перепонки. — Это бурбон Деймона? — краем глаза выхватывает год производства. Мрачнеет. — Нет, спасибо. Как ты можешь пить эту гадость? Младшая Гилберт кривит губы — то ли иронично, то ли от высокого градуса, в крови играющего — парирует: — Так же, как ты куришь эту. Брюнетка в первые секунды пытается что-то ответить, рот возмущенно открывает, однако потом закрывает, вырывая пачку Dunhill из рук сестры. Слова тленом оседают на стенках горла, как и ее уверенность, что никто никогда не узнает про недавно приобретенную привычку убивать себя медленно, вдыхая табачный дым. Такое странное ощущение: они вроде есть друг у друга и в тоже время каждый сам по себе. Маргарет, не стесняясь, прикладывается губами к горлу бутылки, делает пару больших глотков, пока Елена глубоко затягивается прикуренной сигаретой. Никто не пытается начать разговор первым, ибо попытки озвучить терзания душевные едва ли приведут к продуктивности. Хотя, возможно, это всего лишь надуманный страх. Обе виноваты в том, что докатились до такого состояния, обе являются первопричинами разлома в отношениях, которые раньше были крепче гранита. После жертвоприношения, устроенного Клаусом, где Марго умерла и воскресла вновь, как птица феникс из еще горячего праха, неимоверными усилиями Беннет, сестры отдалились друг от друга. Или никогда не были по-настоящему близки? Ответ на этот вопрос никому из них не нужен, потому что прошлое должно оставаться в прошлом. Самое важное происходит сейчас, сию минуту. Но как свернуть с натянутого над пропастью каната, по которому, вихляя, шагают, где спрыгнуть, чтобы не стало еще хуже? Никто не подскажет, а они не знают. — Ты должна была рассказать мне, что вернулась из… — брюнетка давится от страшного «мертвых», закашливается натужно, громко, но закончить сквозь хрипы успевает, — другой, а не уезжать в неизвестном направлении, не сказав ни слова. Должна была, да как? Вокруг творился хаос: Дженне вырвали сердце, Джон отдал жизнь за сестру, а Стефан, научивший ее любить по-настоящему, перешел на сторону виновника этого ужаса, пусть и не по своей воле. Маргарет до сих пор не чувствует вины, что не поделилась пустотой, тогда ее царапавшей. Справилась же сама, Елену уберегла от лишних волнений, да и сейчас молчит, потому что ощущает ответственность по отношению к ней, будто старшей в доме осталась она. — Еще раз так поступишь — убью собственными руками, — внезапно заливается истерическим смехом брюнетка, пальцами обхватывает шею сестры, и на мгновение становится легче. — Справедливо, — притворно хрипло бурчит Марго под нос, особо не задумываясь о будущем. Прижимается к ее груди, откуда доносится частое биение сердца. Замереть бы так навсегда — проскальзывает на периферии сознания наивная мысль, да только ей никогда не суждено сбыться. Жизнь неумолимо движется вперед. Все тайное становится явным. Однажды им все равно придется вернуться к этому разговору. Лишь бы до того, как станет совсем поздно.