Synestesia

Кайл просыпается в гостиничном номере с белыми салфетками, и брезгливо отправляет в угол одну из них, свернутую в мятый комок. Ту, в которую он дрочил. Рассвет кровавым заревом наползает на город, стыдливо скрывая всё то, что наворотила ночь. Бойни бездомных, рвущих друг другу глотки за плесневелую булку, растраханных ножом проституток, оставленных умирать где-то в промозглой подворотне. Снег струями стекает по серым стенам, и Кайлу видится копоть, как будто вся эта чёртова однодневная зима насквозь прожжённая. Он курит сигареты, украденные у отца пять лет назад, и кутается в тонкий застиранный пододеяльник. Он согревает лучше, чем шерстяное волосистое одеяло, состоящее из древних социалистических ромбиков квази-свободы. Кайл не задумывается, почему он до сих пор не написал ни одного стихотворения, хотя строки роятся в его голове жирными обнаглевшими пчёлами. Кайл вообще мало о чём задумывается в последнее время. По вечерам он лениво соскребает новые роллексы с руки и швыряет куда придётся, а утром судорожно ползает под столами, ища пропажу. За день он выпивает семь чашек кофе со сливками и съедает три бургера — на завтрак, обед и ужин. Ему не хочется составлять меню, заказывать доставку из ресторанов или возиться у своей новой плиты. Откровенно говоря, ему вообще ничего не хочется. Он едет в городок своего детства, чтобы поймать пару-тройку инопланетян боковым зрением и почувствовать неровности асфальта, уложенного чёрт бы знал когда. Очевидно, задолго до его рождения. По телефону он напоминает маме, что хочет увидеть её на хануку, и всё дело в этом. Он болтает без умолку на одном дыхании семь минут, не давая ей вставить ни слова, потому что знает, что боится услышать. Вопреки своим и семейным ожиданиям он останавливается в единственном отеле южного парка, скидывает рюкзак в угол и валится спать в обнимку с бутылкой минералки. Жестяные тараканы вылезают из-под цветастых обоев только раз — убедиться, что постоялец спит — и прячутся снова. Тараканы не тревожат его, в отличие от сновидений. Психотерапевт давно прописал пару хороших препаратов, которые вполне себе помогают, но только не в Южном парке. Кайл просыпается дважды среди ночи, когда обрывки прошлого оказываются тугим латексным шарфом и обвиваются вокруг его шеи с сокрушающей силой. Он слышит пение тощих ободранных птиц и просыпается окончательно в восемь ноль-ноль. Неприятное покалывание в трусах заставляет его немедленно расстегнуть ширинку и выволочь обвисший красный член. Кайл удивлённо рассматривает белёсые капли на всей головке, стекающие по стволу, когда он брезгливо приппонимает его пальцами. В следующую секунду он роняет салфетницу на пол, выдёргивая одну за угол, и трёт до ноющей боли, высушивая остатки самоунижения. Он замечает, что дышит очень громко, как после марафона. Яблочная семёрка с разбитым экраном надрывно визжит десяткой новых сообщений от брата и матери, и Кайл готов удалить их скопом, но палец замирает в миллиметре от нужного движения. "Ты приехал" Бьётся, крошится, ломается. Кайл морщит лицо, впивается ногтями в свои руки и делает себе укол инсулина в опухшую полоску белой кожи правее пупка. "Я на один день" Кайл ходит взад и вперёд, от окна до покосившегося шкафа с маленьким заляпанным зеркалом, и сбрасывает звонки от матери один за другим. Она знает, что он жив. Он — не уверен. "Разве я что-то спрашивал?" Сумасшедшая птица врезается в дерево как в самых клишированных ужастиках, но Кайл даже не вздрагивает. У него отслаивается ноготь на правой руке. Это от недостатка витаминов, говорит психотерапевт, когда Кайл показывает ему свою интернет-историю с десятками запросов про способы самоубийства. "Это была констатация факта" С каждой секундой Кайл устаёт ходить. Он садится на растормошённую кровать и пристально глядит на таракана на полочке прямо перед ним. Таракан бродит по тонкий деревянной форме и шевелит усами, как Кайлов психотерапевт, когда перед его глазами оказываются деньги. "Я приду через три минуты" Кайл срывается с места и крутит скрипящую ручку окна. Четвёртый этаж. Окно не открывается. Это вообще не окно, это сраный кусок пластика в оправе для нелепой одноглазой комнаты. Кайл открывает минералку и делает глоток шипучей горькой жидкости, потому что только так он может остановить свою собственную приторную улыбку. На всякий случай он пробует сбежать через щель между обоями. Дверь скрипит всего секунду, но этого звука хватает, чтобы Кайл принял защитную стойку, скрестив руки на груди. Картман по-прежнему огромный, хищноглазый и наглый. Он не застывает на пороге ни на секунду, он сразу проникает в эти жалкие двадцать на двадцать и расстёгивает крупные пуговицы своего пальто. — Больше не косплеишь Гитлера? — Больше не для кого. Кайл сам делает шаг вперёд и зарывается носом в мягкий синий свитер, от которого удушающе пахнет мятой и шоколадом. Руки Картмана нетерпеливо обхватывают его и прижимают крепче. Они бродят толстыми пальцами по прощупываемым рёбрам и позвоночнику, и Кайл впервые за долгое время чувствует собственные слёзы. Колесо сансары становится средневековым орудием пытки. Кайл чувствует, что ломается каждой мало-мальски ощущаемой костью, и совсем скоро чернильные птицы начнут жрать его кошерное мясо. — Я так скучал... — Я тоже. Ждать больше нечего, окно не откроется, поезда в Южном парке не ходят уже с десяток лет. В бутылке минералка, а не серная кислота. Руки Картмана повсюду: в спутанных волосах, на белоснежной безволосой груди, на маленьких торчащих сосках. И сам Картман повсюду — на полу, на кровати, у стены. Кайл боится открывать глаза и дышать — тоже, но его заставляют, касаясь сжатых бледных губ нежным сладким поцелуем. — У меня диабет. Картман глухо стонет и роняет Кайла на свои колени, припадает к шее и вдыхает запах другого города и настороженности. Ему нравится, что он не находит ещё какого-нибудь аромата на гладком фарфоровом кадыке. Кайл беспорядочно целует, куда только может дотянуться, касается губами макушки, желтоватых век, облизывает мясистый подбородок и дрожит так крупно, что Картман едва не спускает себе в брюки. — Ты только мой, жид. Кайлу катастрофически не хватает диапазона голоса, чтобы издать внятный звук, когда его обрезанный пенис оказывается в пасти зверя со свастикой на загривке. Картман трахает его ртом, всасывает маленькие яички, разгоняя грубой ладонью кровь по всему стволу, и смотрит в глаза неотрывно. Кайл просто надеется, что сумеет сделать глубокий вдох и наполнить лёгкие необходимым кислородом. За окном начинает молотить град вперемешку с чудовищной похотью, которой мало места в долбаной квадратной тюрьме. — Я только твой. Эрик... Картман переворачивает его на живот и укладывает на кровать. Теперь уже дрожит он и не справляется с собственной молнией на серо-выглаженных брюках. Кайл лишает его остатков уверенности и одежды за считанные секунды. Кайл слишком маленький. Картман замирает с сочащейся головкой у сжатого крохотного ануса, и звучание собственного имени из еврейских уст сводит с ума. — Я так хочу тебя, Кайл... У Кайла горят глаза почти дьявольски, почти неестественно, когда Картман крепко берет его за рёбра одной рукой, второй направляя мокрый член внутрь. Картман не уверен, что получится без смазки, но еврейский член истекает так обильно, что риск — самое благородное из всех потенциальных вариантов. Кайл кричит от боли и разводит ноги шире — у него водопады звёзд перед глазами и чёртовы линии Мондриана, рассекающие постоянство памяти. Картман движется то медленно, — импрессионистически плавно — то рвано, угловато, цепляя самые болезненные натяжения внутри. Кайл находит его глаза прямо над собой, и они влажные от невероятной обоюдной близости к прекрасному. Она шокирует своей бьющей по венам и сосудам экспрессией. Сейчас Кайл написал бы — краплаковой кровью на выброшенном испорченном холсте. Сейчас Кайл сформулировал бы своё сущее, своё восприятие в контексте изменчивости морали без каких-либо опасений. Сейчас Кайл засмеялся бы — в голос, давясь эмоциями и выплёвывая брызги азарта. Сейчас Кайл бы вдохнул так, как хотел когда-то — на полную, чтобы без остатка. Но он уже — без. Без сил, без времени и без таблеток, с пограничным состоянием несвободы, в которое заключена его больная пульсирующая жажда. Картман утоляет её, влажно целуя опухшими губами в лоб, в нос, в щёки и в шею. Ему тяжело дышать, и дело не в лишнем весе. Таракан догадывается скрыться в своём убежище. — Ты не на один день, еврей. Кайл растворяется в собственной улыбке и греет свои ноги о самое настоящее солнце.