Если бы

      Тони снова вспоминает этот сон.       Он будто наяву видит вихрастую макушку мальчишки, увлечённо копающегося в том, что осталось от его радиоуправляемой машинки. Мальчик сидит на полу, поджав под себя ноги, рядом с ним лежит пара отвёрток, стащенных у родителя, — вряд ли он вообще знает, как ими пользоваться. Он сосредоточенно перебирает маленькие детали и покусывает губы. Тони помнит это чувство, когда увидел ребёнка, словно ты должен пожурить чадо за уничтожение ни в чём неповинной игрушки, но при этом испытываешь безмерную гордость за наследника и его исследовательские потуги. Это чувство — тёплое и ласковое, и он сейчас же хочет подойти к малышу и усесться рядом, чтобы вместе продолжить разгадывать тайну несчастной машинки.       Сон заканчивается, и здесь же обрываются воспоминания.       Но им на смену приходят мысли о другом ребёнке. О парне с недюжинной силой, умением ползать по стенам, паучьей реакцией и мозгами Эйнштейна и в то же время неловком и болтливом подростке с глазами восторженного щеночка и сердцем, способным вместить галактику.       Тони не сдерживает усмешки, когда в голове звучит нервный голос Хэппи после прослушивания очередного «чавкающего» отчёта о спасённом с дерева коте и съеденном чуррос, буррито или… чем там еще питается молодняк.       Если бы у него был сын, он бы был похож на Питера?       Он бы хотел, чтобы был.       Чтобы его сын был таким же любопытным и жадным до новых знаний и открытий, словно Паркер, который готовил «паутину» на уроках химии, таскал старые вещи со свалок, чтобы дать им новую жизнь, или шарил голодным взглядом по базе мстителей, когда впервые зашёл внутрь.       Чтобы он был таким же энергичным и жизнерадостным, как Паучок, который равноценно радуется возможности собрать звезду смерти из lego и получить супергеройский костюм, который сделал для него сам Великий и Прекрасный.       И, конечно же, чтобы разбирал и ломал игрушки, пытаясь узнать их секреты. Чтобы не давал передохнуть отцу, задавая тонну вопросов.       Он бы хотел, чтобы его сын рос счастливым человеком. Тони бы сделал всё для этого. Он был бы хорошим отцом. Лучше, чем его собственный. А его мальчик стал бы лучшим сыном, чем мог быть Тони.       Если бы у него был ребёнок, тогда он бы каждый день называл его своим лучшим творением и по несколько раз в день — карапузом.       И ему не хочется об этом думать, но у него сердце крошится на миллионы маленьких осколков, впивающихся в кости и плоть, когда он в новостях видит безжизненные и опустошенные лица родителей, переживших своих детей.       Если бы ему пришлось увидеть, как жизнь покидает тело его ребенка, оставляя за собой стылый след, он бы сидел, потерянный и оглушённый, с беспокойным сердцем, ещё не осознавшим потерю, и чувствовал, как медленно разверзается перед ним пропасть жгучего отчаяния.       Питер не был его сыном.       Но…       «Я ведь не умру?!»       Наполненные ужасом глаза мальчишки: «Пожалуйста, я не хочу!»       И следом тихое: «Простите».       Прах на его ладонях уже давно толкнул его в пропасть.