шум в животе и твоё молчание

Хмурое утро клокотало густыми акриловыми тучами и мазало их по небу, всё плотнее закрывая солнце, которое не показывалось уже вторую неделю. Хлёсткий ветер швырял кучи бережно сгребенных в кучу листьев, и Хосок пустым взглядом наблюдал за этим из окна кухни, чувствуя то, как гулко билось сердце — запутано. У него в голове миллиарды тысяч планет сошли с орбит уже как полторы недели, а солнце перегорело дешёвой лампочкой, больше не позволяя жадной луне отражать свой свет. Под его глазами залегли тёмные синяки от беспокойного сна, кожа на скулах стала шершавой, а одежда перестала быть идеальной — вся измялась и перепачкалась в кофе, по неаккуратности и небрежности. Все его утончённые обтягивающие футболки уступили место широким пуловерам цвета тусклой сирени, дырявые джинсы сменили цветастые домашние шорты, приталенные слабой резинкой. Привычный просмотр бесполезных видеороликов вечером сменился прослушиванием каких-то странных мантр для успокоения души в шипящей гарнитуре. Он не слышал шагов тихо спускающегося по ступеням Чонгука, который выглядел не лучше: каштановые волосы сбились в гнездо, громоздкая чёрная толстовка с накинутым на голову капюшоном и домашние свободные серые штаны. Взгляд стабильно был направлен куда-то к потолку, будто он каждую секунду своей жизни рассказывал стих перед большим классом, а на деле — Хосок. Он громко стукнул кружкой с холодным чёрным чаем, заставляя старшего брата вздрогнуть и как-то, будто боязно, обернуться на него. Чонгук за полторы недели уже слишком привык к таким взглядам, отсутствию разговоров поздно ночью и настоящего смеха Хосока. — Доброе утро, — фальшиво улыбнулся старший, вытягивая уголки губ насильно, некрасиво, уродливо, так, что Чонгуку резко захотелось его ударить. — Не улыбайся мне, если я тебе противен, хватит, — бросил он, впитывая бытовой шум воды, под которой Хосок мыл очередную гору посуды, чтобы занять себя хоть чем-нибудь, хоть как-нибудь скрыться от мыслей в своей голове, потому что даже музыка на самой высокой громкости в наушниках уже не помогала. За спиной младшего раздался глубокий вздох, такой, какой испускают раздражённые своими чадами матери и поссорившиеся с очередным учителем подростки. Брат успокаивал свой плохо скрываемый гнев или раздражение, может неприязнь — от Чонгука это всё тщательно скрывалось, чтобы ненароком не подошёл ближе, чем на пять метров. — Ты мне не противен, просто... — на слова Хосока младший лишь пусто хмыкнул, доставая из поломанного тостера подгоревший хлеб, заливая дешёвый пакетированный чай кипятком. — Да я в курсе, ты мне всё уже сказал, я понял, не трогаю, — Чонгук старательно не смотрел на старшего, доставая из холодильника невесть сколько пролежавшее там масло, чтобы размазать по испорченным тостам. Хосок не готовил им завтрак уже полторы недели, не обнимал младшего по утрам, зажимал каждое возможное прикосновение, как обожженный. И ладно, Чонгуку, в принципе, было всё равно, что запихивать в свой желудок — когда изнутри воет пустота, внутри не становится лучше. Хосок туго рассеянно вздохнул, оглядывая кухонный стол с какой-то потерянной небрежностью. — Возьми деньги на обед из Толкина, я забыл что-нибудь приготовить, — старший неловко вытер несколько помытых тарелок, а потом и вовсе бросил эту затею, оставляя их тосковать на полке влажными. — Не надо, не оголодаю, — вместе с комом в горле Чонгук проглотил рассеянность брата, его горькие попытки делать хоть что-нибудь, исправить неисправимое. — Ладно, — Хосок запутал руку в высветленных лохматых волосах, упираясь взглядом в стену, сильно сжимая край кухонного стола, — не задерживайся, пожалуйста. Приходи хотя бы к двенадцати, — отчаянье старшего сквозило через каждое его слово и движение, и Чонгуку вставало поперёк горла то, что это он причина всему этому — главная катастрофа, уродливый секрет, который Хосок был обязан носить, держать в себе. Младший ничего не ответил брату, решая возвратиться в свою комнату обратно, наверх, там, где уже полторы недели не ночевал Хосок, укутываясь в плед на провисшем диване в обширной гостиной, портя своё и без того плохое зрение просмотром бессмысленных передач по телевизору. Чонгук слишком часто замечал его за этим в последнее время: садился на лестнице так, чтобы старшему не было его видно и очень тихо наблюдал за ним, питался истинной красотой в тусклом голубом свете, со съехавшими на нос очками и покрасневшими от сухих слёз глазами. Ему хотелось извиниться перед братом, сказать, мол, это была шутка, хён, всё же нормально, но его слова не были шуткой, и, как бы не испортились их отношения после этого, Чонгуку было легче от того, что от горла хоть немного отступила ложь — Хосок должен был знать, в любом случае. Чонгук натянул подранные джинсы, оставаясь в домашней толстовке и закидывая в потрёпанный рюкзак несколько рандомных учебников, прежде чем сунуть в уши наушники и проскочить мимо старшего брата, который тайно курил на заднем дворе, бездумно обрезая отросшие ветви дикого сада и нервно пряча сигарету за спину при виде Чонгука, который, накинув капюшон на глаза, столкнулся с ним взглядом, тут же отводя глаза. Хосок молча смотрел в спину младшего, глубоко затягиваясь и решая сегодня взять дополнительный объём работы, в надежде занять голову. *** В университете было шумно, спёрто и легко. Люди налетали друг на друга впопыхах, теряли равновесие и раскидывали бумажки. Булки с отвратительным джемом пахли горохом, а чай — содой. Близ Чонгука на подоконнике сидел Тэхён, наспех жующий эклер с засохшим шоколадом и переписывающий один из многочисленных конспектов младшего, с которым они учились на одном курсе и, вроде как, были друзьями. — Слушай, может вы тогда жильё разделите и разъедитесь? Или пусть выплатит тебе за твою часть дома, без разницы. Смысл вот так жить? — Тэхёну, в принципе, было абсолютно без разницы на тараканов в голове Чонгука, на его странности и загоны; он относился ко всему гораздо проще: есть — пусть будет, всё равно ничего не сделаешь, а вечно унылое лицо младшего рядом как-то совсем не мотивировало учиться, да и жить вообще. Чонгук безучастно хмыкнул, носком подранных кроссовок отпинывая какой-то клочок бумаги, мешавшийся под ногами. — Не знаю, как он, а я не смогу, — честно выдал младший, суя руки в карманы толстовки, откидывая голову на оконную раму, — без него не смогу. Так я хоть вижу его изредка, обмениваюсь фразами, а без него я и не знаю как. Никак, наверное. Тэхён близ него тяжело вздохнул, даже не поворачиваясь для того, чтобы рассмотреть лицо Чонгука, за столько дней уже привыкший к несменяемой кислой маске. Он молча протянул тому то, что осталось от эклера и ободряюще похлопал по ноге, захлопывая тетрадь. — Да завязывай, я думаю, всё нормально будет. Конечно, по началу херово, но потом отойдёт, у всех отходило — и у тебя отойдёт. Он же не единственный парень старше тебя на четыре года с лыбой на всё лицо и тупыми шутками, — Чонгук на слова старшего безучастно кивал, мол, да, хён, конечно, всё проходит — и это пройдёт, а на деле внутри у Чонгука ядовитыми цветами распускались боль и отчаяние при одной только мысли — жить порознь с Хосоком, с которым жил всю жизнь, с которым первые песочные замки и разодранные коленки, с которым команда мечты и первый просмотр глупых мюзиклов в театре, из которых Чонгук не понял ровным счётом ничего. Как и Тэхён сейчас в его внутренностях ничего понять не мог — он ведь такого сам никогда не испытывал; все чувства на вкус разные, как и люди, которые чувствуют, а Тэхёну ни разу в жизни не доводилось влюбиться в своего старшего брата, которого у него, к слову, и не было никогда. Тэхён, быть может, и понимал что-то в горьких влюблённостях из просмотренных мелодрам, но то, что цвело в Чонгуке — абсолютно точно нет. Чонгук и сам не понимал, но принимал как должное; раз есть — значит надо. И никакие разговоры Тэхёна и панацеи не могли пластырем заклеить рану у Чонгука на внутренностях, она слишком разрослась и слишком была желанной. *** После полуночи, едва минут пятнадцать, сквозь сухие губы Чонгук выпускал в тёмное небо густой дым, затягиваясь в полную силу сигаретами, на которые скопил с денег на обеды. У него под капюшоном толстовки было ничего, кроме сальных волос и дырки в груди, и холодно очень ранней весной было расхаживать в ней, но он ведь немножко, совсем чуть-чуть. На улице стояла сквозная тишь и скрипение сверчков; чуть холодный ветер волновал кроны деревьев, а чьи-то дворовые псы выли вдалеке. Чонгуку бы выть вместе с ними. Задний двор, и Хосок, скорее всего, где-то дома его очень ждал, волновался опять слишком сильно, и Чонгук понимал, что пора бы домой, когда затушил носком окурок, отпнув его к небольшой ямке у забора за кустом, куда обычно Хосок и скидывал свои собственные окурки от дорогих сигарет, которые воровать Чонгуку просто совесть не позволяла. Он взъерошил волосы под капюшоном, схаркнул горечь в некошеную траву, чтобы не так сильно несло, и, подхватив потрёпанный рюкзак с земли, направился к дому. Ключи он забыл ещё утром, и было как-то бесконечно стыдно заваливаться позже указанного Хосоком времени и трезвонить, так что он решил пробраться через приоткрытое кухонное окно — хоть где-то пригодится его худоба. Чонгук зацепился за подоконник, ступил на ребро дома, отталкиваясь, и, усердно пыхтя, ввалился на кухонный гарнитур, шумя зацокавшими кружками в сушилке. Чон крайне надеялся остаться незамеченным, но обеспокоенный Хосок, с красными глазами и запахнутым худи, явно смотревший очередной комедийный сериал в зале, крупно вздрогнул, оборачиваясь на источник шума, и, едва заметив неуклюжего Чонгука, подбежал, судорожно помогая тому забраться как можно более безболезненно, всё равно замечая то, как младший зацепил локтем оконную раму, зашипев. — Ты сдурел? — Хосок нервно принялся отряхивать того от сухих листьев с завядшей вишни ровнёхонько под окном, сдёргивая капюшон и натыкаясь на крайне виноватые глаза, — А двери для кого придумали, м? — тот не то чтобы злился, но отчитывал, как и положено старшим братьям. Хосок выглядел предельно по-домашнему, с привычными очками на переносице, бардаком на голове и носовым бумажным платком в руке — Чонгук понимал. Он обеспокоено смотрел на младшего, но больше не касался, как обожженный. — Извини, — Чонгуку сказать больше было нечего, он не мялся с ноги на ногу, не упирал глаза в пол — смотрел открыто и виновато, но объяснять ничего не хотел — Хосок сам всё знал. — Ты, что, курил? — поморщился старший, укоризненно глядя на того снизу вверх, ниже самого Чонгука, пошедшего в отца, на пол головы. — Нет, — хмыкнул тот, облокачиваясь спиной о стену за собой, никуда не сбегая и продолжая открыто смотреть на брата, заставляя щеки того краснеть в едва заметно в тусклой темноте дома. — Ладно, — Хосок не стал читать ему нотации просто потому, что, в общем-то, не имел никакого желания, да и незачем было это Чонгуку — сам знал, что и как устроено в мире. Старший оглядел брата несмело, отмечая, что тот стал совсем подбитый, и, всё ещё обнимая себя за плечи, поинтересовался, — ты голодный? — А дома разве есть, что поесть? — Чонгук поинтересовался в ответ, ощущая себя шипучей конфетой, — Я имею ввиду кроме просроченных яиц и хлеба. — Я могу заказать пиццу? Ещё в холодильнике есть йогурт, но я думал, что ты возьмёшь его завтра с собой, — от любого взгляда младшего Хосоку становилось не по себе, поэтому он предпочитал не смотреть на того вовсе, отвлекаясь на шуршащую листву под окном. — Нормально всё, — Чонгук, заметив заминку старшего, сунул своё ехидство и чувства куда подальше, решая дать хёну глоток воздуха, чтобы тот рядом с ним не боялся лишнего прикосновения или взгляда — проще уйти. Он снял рюкзак с плеч, обходя Хосока и скидывая кроссовки ногами в прихожей, ощущая, что старший смотрит ему в спину своим этим до ужаса тоскливым взглядом, будто Чонгук был смертельно болен или что-то вроде того, а не влюблён в своего старшего брата, вероятно, безответно. В комнате гулял свежий ветер, проникающий сквозь приоткрытое окно, и переливалась тысячами оттенков тьма, скрывая очертания широкого матраса на полу и комода близ двери. Множество закреплённых на стенах фотографий отливали лунным светом, и Чонгук решил не включать лампу, падая прямо в уличной одежде на скомканные простыни и уставляясь прямо в потолок, там, где акрилом загорались звёзды, ещё в детстве нарисованные ему Хосоком. Чонгук запустил руку в волосы и подумал, что Тэхён абсолютно точно был не прав, раз считал, что он ещё лечился, потому что жизнь его, Чонгука, по всем углам состояла из одного только Хосока, который улыбался ему за каждым поворотом и целовал тепло в лоб где-то на периферии сознания. Если бы. Он вытащил из-под матраса небольшой блокнот с практически до корки изрисованными листами и отчеркнул безымянный набросок с Хосоком, где тот белит потолок в гостиной и не может видеть Чонгука, рисующего его за углом — это было ещё до того, как всё стало ясно. Он закусил губу и черкнул огрызком от карандаша первую линию — острый подбородок Хосока, а всё остальное дополнялось просто само собой, складываясь в одно небольшое целое, нечёткое и немного не идеальное, потому что Чонгук ещё не так сильно приноровился к рисованию в темноте, но собирался сделать это в ближайшее время, чтобы Хосок всегда был спокоен за его сон, не ходил и не заглядывал в щель под дверью, надеясь не увидеть зажжённый свет. У Чонгука на листе формата А5 появился родной брат, сгорбленный от всепоглощающих мыслей, такой, как в последние недели, но улыбающийся ему, Чонгуку, протягивающий на ладонях множество созвездий и хрупких планет; Чонгук представлял, как берёт в руки эти самые созвездия и царапается о них, режет пальцы, но улыбается старшему в ответ, мысленно скуля от кровоточащих ранок и яркой улыбки Хосока. Чонгук не противился, лелеял свою любовь, изнутри поглаживая и взращивая, словно самый драгоценный цветок, а не что-то противное, неправильное; что-то, на что его Хосок не посмотрел бы с испугом и отвращением, как сделал в ночь со вторника на среду, глупо хлопая глазами и не находя, что сказать. '— Хён, я же могу тебе всё рассказать? — Хосок чуть приподнял голову с его колен, тепло улыбаясь и поправляя отросшую чёлку на лбу младшего, и едва заметно кивнул. — Что за вопросы, Кукки, конечно, — его тёплые руки нежно поглаживали затылок младшего, перебирая короткие волосы, а глаза горели так, что Чонгук понимал — и правда мог.' Он обвёл набросок с Хосоком ярким жёлтым маркером, желая отразить таким образом хоть какую-то долю света, что излучал его брат. Чонгук не отказался бы сейчас от небольшой части этого тепла, потому что окно было открыто, а ступни безбожно мёрзли. И, быть может, кто-то свыше услышал его мольбы, потому что Хосок, Чонгук был уверен, что это он, потому что — кто ещё, негромко постучал в дверь и сунулся головой в небольшую щель, наблюдая то, как младший, перевалившись через матрас на пол, усердно выводил контуры в своём потрёпанном блокноте. — Я всё-таки заказал пиццу, — Хосок просочился в его комнату, вынуждая Чонгука поморщиться от неопределённой яркой энергетики, исходившей от старшего, — растущему организму нужно больше питаться. — Я уже не растущий, — Чонгук хмыкнул, когда Хосок упал вместе с картонной коробкой в руках поодаль от него, но тоже на матрас. Он выглядел довольно глупо, пытаясь наладить их отношения вот таким образом, но Чонгуку от этого всё равно вело изнутри. — Тебе всего девятнадцать, ещё какой растущий, — старший приоткрыл коробку с пиццей и заглянул через плечо Чонгука, что опёрся на руки позади себя, мельком рассматривая знакомый блокнот с набросками, в котором главным героем был сам он, — ешь, — Хосок пододвинул в руке младшего коробку. Чонгук глупо хмыкнул, будучи в неловкости на лице старшего от увиденного наброска, но выудил себе кусок тёплой пиццы: желудок урчал китом уже дня два подряд. В груди разрасталось тянущее от стараний Хосока, который пытался улыбаться ему тепло и перебирал тонкими пальцами смятые простыни: волновался. — Дашь... посмотреть? — старший неловко кивнул на блокнот позади Чонгука, цепляясь взглядом за размытые буквы, поправляя очки на переносице; младший безразлично пожал плечами и передал блокнот, открытый на странице со свежим наброском: прямо там, где Хосок держал для него созвездия и улыбался по-настоящему, — Ты видишь меня так? — негромко поинтересовался старший, свободной от пиццы рукой проводя по жёлтым очертаниям от маркера. Он замер, рассматривая свою собственную живую улыбку и худи, в которой был и сейчас, — Ты только что это нарисовал? — Да, — просто кивнул Чонгук, уже протягивая руку за следующим куском пиццы, мельком разглядывая Хосока, что как-то странно глядел на всё выведенное младшим, чуть касался красивых линий и едва жал губы. — Знаешь, — старший перевернул лист, возвращаясь к более старым наброскам, — я, наверное, отвратительный брат, раз позволил такому случиться, — он судорожно качал головой, цепляясь глазами за отдельные части своего тела на бумаге: руки, линия челюсти, нос, глаза, бёдра, ляжки, голени, плечи и голые ступни. — То, что ты — отвратительный брат никак не имеет отношения к моей влюблённости. Это не зависит от тебя или меня, — не то чтобы Чонгуку было легко говорить о своих разбитых чувствах, но, раз брат сам завёл этот разговор, значит стоило, — но я не против. Как бы тебе не было противно — мне нравится, что я влюблён не в мудака с последнего курса или парня из булочной. То, что я влюблён в тебя делает мою любовь чистой, потому что я знаю тебя, знаю твои настоящие чувства и то, как ты себя ведёшь в самолёте. Это не то же самое, что влюбиться в однокурсницу, но мне нравится, и ты ничего с этим не сделаешь, — Хосок обернулся на него, размазал по щекам густые слёзы и замахнулся, чтобы дать пощёчину. Чонгук даже не зажмурился, когда рука брата больно прилетела ему по лицу, лишь моргнул и прерывисто засмеялся, ощущая горячую кровь, что прилила к щеке. — Не смей такого говорить, — Хосок вязко задышал и разрыдался ещё больше, прижимая руку, которой ударил младшего, к своей груди, — прекрати, понятно? Всё будет хорошо, и... ты влюбишься в кого-нибудь другого, совсем скоро, ладно? — Чонгук отвернулся, чтобы не видеть разочарования в лице брата. Он слишком устал от того, как все вокруг принимали его чувство за какое-то физическое уродство, недостаток. Хосок тоже, будто надеялся вернуть всё в нормальное русло, как было раньше, но дело в том, что раньше было точно так же, просто сам он, Хосок, не знал об этом, активно игнорировал отношение младшего к себе. — Я не хочу, — Чонгук медленно жевал пиццу, словно всё было в порядке, и старший только что не залепил ему пощёчину, не рыдал рядом, — уходи, если собираешься читать мне нотации о том, как же это неправильно. Меня всё устраивает, ясно? Я в ладах с собой и своей влюблённостью. — Но так нельзя, — внутри Хосока будто сломалась кассета и крутила одно и то же на повторе; так, будто он пытался убедить самого себя в этом. — И кто это сказал? Ты, сам себе? — Чонгук выгнул бровь, смотря на брата напрямую, впитывая в себя его забавную привычку поправлять очки, когда он нервничал. — Это просто неправильно. Все знают об этом, — Хосок тяжело вздохнул, прижимая к себе блокнот брата как-то автоматически и смотря перед собой, ощущая на себе этот самый взгляд Чонгука, который мог выжигать сухие поля. — Так ты считаешь неправильным то, что считают неправильным все остальные? Я думал, ты куда умнее стада, — младший упал на матрас, раскинув руки в стороны, наблюдая за тем, как мешкался Хосок. Он скинул коробку с пиццей на пол и поднялся со спального места младшего, закрывая окно, от которого шёл холодный сквозняк. За стеклом уже вовсю сгустилась ночь, громоздкие тучи затягивали полную луну и проглядывали только очень редкие звёзды. Свет в соседних домах не горел, а пустынные улицы нагоняли какую-то грусть. — Спи, тебе завтра в университет. Не засиживайся, — слова Хосока были пустые и безжизненные, прописанные по шаблону 'идеального старшего брата', и Чонгук решил просто ему не отвечать, размышляя над тем, сколько часов для сна ему осталось, — доброй ночи, — старший аккуратно прикрыл за собой дверь, оставляя тяжёлый металл на груди Чонгука, затоптанные цветы в лёгких и ноющую тоску. Младший перевернулся на бок, чтобы дотянуться узловатыми пальцами до своего блокнота, но не обнаружил его на матрасе, ухмыляясь в пустоту и молча надеясь на то, что Хосок хотя бы не сжёг его на заднем дворе. Ещё один день упал в копилку прожитых. *** Некрасивая натянутая улыбка Хосока озаряла очередное серое утро, когда Чонгук, с пушистыми, всё ещё чуть влажными волосами, облокотился о стол напротив старшего, одетого в бесформенный бежевый пуловер, пижамные розовые штаны и пушистые белые носки; тот сидел на барном стуле, читая какие-то новости в ноутбуке и попивая растворимый горький кофе. Чонгук напротив него сверлил эту улыбку недовольным взором, поджимал губы и сильно морщился, не обращая внимания на едкое 'доброе утро' хёна. На младшем повисла серая толстовка, а ноги уже были натянуты потёртые джинсы, которым, казалось, уже было лет сто. Хосок, с его этой слепой фальшивой добротой, непонимающе глянул на младшего, но потом вновь опустил взгляд на ноутбук. — Яичница на плите, тостер окончательно сломался, так что я купил нормальный хлеб, чай сделай сам себе, — старший махнул на Чонгука рукой, будто бы обыденно, и пусто уставился в очередную новость о аварии в городе. — Где мой блокнот? — пропустив весь бессмысленный поток слов, младший оглядывал лицо Хосока, на щеке которого осталась зубная паста, выдавая торопливость и нервозность того с потрохами. — Я его выкинул, — старший даже не поднял глаз на Чонгука, сообщая ему это совершенно обыденно, так, будто многолетние труды младшего ежедневно летели в мусорку. — В смысле? — брат напротив выпрямился, буравя Хосока взглядом с нарастающей яростью, — Зачем ты его выкинул? Хосок, какого хера? Там всё, о чём я думал и то, что я чувствовал последние десять лет. Старший поднял на него гневный взор, сжимая кружку с кофе в руке до побелевших пальцев и поджавшихся от злости губ. — Там только я! И больше ничего! Это не то, о чём тебе нужно думать на втором курсе, понятно? — Хосок плохо сдерживал свои эмоции, но активно пытался себя успокоить, и младший мог видеть то, как его собственная злость отражалась на брате, будто они были два кривых зеркала. — Да потому что ты и есть всё, — Чонгук вздохнул, стараясь сжать себя до размера атома, а потом шагнул в сторону раковины, чтобы распахнуть шкафчик, где обычно стояло мусорное ведро, но находя там только новый сменённый пакет, — кто тебя просил? Разве он тебе чем-то мешал? Зачем ты так со мной поступаешь? — младший практически кричал, сжимая губы и скидывая какие-то тарелки со стола, заставляя их падать на пол и биться, биться, биться, имитируя своё собственное состояние. — Чонгук, успокойся, не веди себя как ребёнок, пройдёт время, и ты поблагодаришь меня, — Хосок фальшиво спокойно ему улыбнулся, тепло вздыхая и дрожа всем телом, слыша очередной лязг тарелок. — Не веди себя так, будто ты, блять, знаешь всё на свете. Не веди себя как мама, — младший вспыхнул, захлопывая ноутбук брата, дабы тот прекратил игнорировать его взгляды и слова, заставляя всё выглядеть драматичным сериалом для подростков. — Давай не будем ссориться, — лицо Хосока снаружи оставалось непроницаемым, но внутри него вспыхивали миллиарды предупреждающих лампочек, — садись и позавтракай, иначе опоздаешь в университет. Чонгук смотрел на него очень долго и остро, пронизывая насквозь сотнями тонких игл, на самое больное, заставляя старшего чувствовать себя извергом, ощущать себя тем, кому поручили самое важное — доверие — а он и его не удержал. Младший обиженно поджал губы и опустился на колени, собирая осколки разбитых тарелок, чтобы Хосок не поранился, когда вставал, и чтобы не пораниться самому. Он туго молчал, когда убирал всё, что успел натворить, словно упрямый ребёнок, каким его и назвал старший, а потом, вытаскивая йогурт из холодильника, как-то очень тихо проговорил: — Знаешь, если хочешь заставить меня разлюбить тебя, то ты выбрал не самый лучший способ, потому что сейчас мне хочется только ударить тебя, но не более, — Хосок шумно втянул воздух, не оборачиваясь на брата. — Чонгук, я буду вынужден съехать, если ты не прекратишь это, — у младшего вздох застрял в горле, а в голове мгновенно образовалась пустота, потому что это было именно то, чего он боялся больше всего — того, что у Хосока кончится терпение, — подумай над своими поступками и поведением, а потом мы поговорим с тобой спокойно, — старшему было гораздо проще говорить такие вещи, когда он не видел лица Чонгука, но он был практически уверен, что то выражало крайнюю степень растерянности и какого-то отчаяния. Будто ему было легче. Но младший, решивший уйти, прежде чем его рот наговорил бы лишнего, просто кивнул самому себе, думая прогулять сегодня снова и потратить оставшиеся деньги на сигареты, или просто завалиться к Намджуну, который точно бы нашёл чего-нибудь для его подбитых нервов. В любом случае, последнее, чего ему хотелось в тот момент, так это злить Хосока, который явно не шутил, говоря про переезд; Чонгук просто не мог этого допустить. *** Тихая расслабляющая музыка играла где-то на заднем плане, шумные кондиционеры работали во всю свою силу, распространяя по помещению тёплый воздух, а густой дым поднимался к потолку вязкими клубами. Чонгук, сидевший в позе лотоса на диване и раскуривавший какую-то сомнительную траву, пусто уставился в телевизор, на повторе мотавший подборку старых клипов. Голова у него была тяжёлая, так что он откинулся на спинку дивана с чуть приоткрытым ртом. Намджун в забавных солнечных очках с розовыми линзами, в гавайской яркой рубашке и шортах, лениво ввалился в гостиную с прозрачной чашкой салата и бардаком на голове, образованного из тёмных русых волос. Ему было всё равно на мелкого в своей квартире и его проблемы, просто потому что вдвоём как-никак веселее, если не обращать внимания на кислую мину Чонгука и его периодические тяжёлые вздохи. Он упал на диван близ младшего, протягивая тому тарелку и легко толкая в плечо. — Давай махнёмся, — старший вытащил из пальцев Чонгука косяк, пихая ему в руки салат и выжидая, пока младший отреагирует хоть как-то, — а то ты совсем какой-то костяной стал, Хосок тебя хоть кормит? — Давай не о нём, — коротко простонал Чонгук, потирая лицо двумя шершавыми ладонями и обращая всё своё внимание на салат, добродушно принесённый Намджуном, — это, что, сухари? — он выгнул на старшего бровь и хмыкнул на предельно задумчивое выражение лица того. — Ага, типа цезарь, сечешь? — Намджун хохотнул, прежде чем кинуть диванную подушку в шумевший кондиционер, заставляя тот выключиться, коротко щёлкнув, — жара какая. Ну так что? Чонгук запустил в рот ложку салата, чуть соскальзывая с дивана вниз, при этом выглядя абсолютно безразлично и с какой-то юношеской тоской в глазах. — Сказал, что съедет, если я не прекращу, — он говорил с набитым ртом, не обращая никакого внимания на музыку из хрипевшего центра, и пожал плечами. — Не прекратишь любить его? Странный он, — Намджун хмыкнул и тут же потрепал младшего по голове, — не кисни ты так, ну куда он от тебя съедет? Вы же всю жизнь вместе были, он любит тебя, просто не докапывай его, и всё нормально будет. — Да я не трогал его. Он сам ко мне вчера пришёл, блокнот попросил посмотреть, ну, тот в котором я в принципе его только и рисую и некоторые свои мысли записываю, а он его выбросил потом. Просто взял и выбросил, даже бровью не повёл, когда я возмутился, а мне так херово от его слов стало, что я заявил ему, мол, если он меня таким образом хочет заставить себя разлюбить, то ничего у него не выйдет, — желудок Чонгука многозначительно заурчал, и он сунул в себя ещё ложку салата, — он со мной говорить как мать начал, но он же не такой, и я это знаю. — Слушай, малой, так дело не пойдёт, — Намджун пихнул его в ребро, затягиваясь и замолкая на секунд тридцать, — ты ему палки в колёса своей любовью суёшь, он же как лучше хочет, чтобы ты вырос нормальным человеком и прочее дерьмо. Так притворись хотя бы, что ты его понимаешь, и, ну, подмажься. Сделайся хорошим младшим братом, в общем. Я тебе говорю, по-другому не получится, а так он хотя бы подозрений на тебя держать не будет, и все мысли о переезде сами отпадут. — Я не хочу ему врать, — Чонгук упёрся, нахмурившись, — кому угодно, только не ему. Мне так хуево, хён, — он сжал лицо ладонями, прошёлся ими вниз и прощупал подушечками тонкие синяки под глазами. — Знаю, — Намджун кивнул, — но если думать логично, это всё реально безнадёжно. Я не могу ничего сделать, можешь перекантоваться пару ночей у меня, на сигареты могу подкинуть, но с братом.., — старший беспомощно развёл руками, выпуская густой дым в потолок, — единственное, что могу посоветовать: приди и будь нормальным младшим братом, а не вот это вот всё, — он неопределённо обвёл пальцем пространство рядом с Чонгуком, промахиваясь, — я тебе говорю, если он не испытает подобного к тебе, то это всё дохлый номер. Довольствуйся тем, что есть. Чонгук поморщился, протягивая руку для того, чтобы выхватить из пальцев старшего косяк, абстрагируясь от любого вида мыслей. Он всю жизнь довольствовался тем, что есть — ему было не в новинку. *** Выгонять младшего Намджун не собирался даже тогда, когда тот второй день подряд прокуривал его сигареты и совсем откровенно безразлично прогуливал университет. Он не звонил Хосоку, а Хосок — ему, потому что знал о том, что Чонгук был уже не маленьким мальчиком и вполне себе мог устроиться у какого-нибудь странного друга, вроде Тэхёна. А если совсем честно: Хосоку без Чонгука в доме дышалось несомненно легче, и гораздо меньшее напряжение таилось в черепной коробке; он наконец мог подняться на второй этаж и спать в своей комнате, мог не беспокоиться о чьём-то завтраке и юношеской любви: в конце концов, Хосок мог ходить в одних боксёрах по дому, не боясь ещё больше нажать на какой-то определённый рычажок в голове Чонгука. И не то чтобы ему хотелось жить без младшего, но им определённо нужен был отдых друг от друга хотя бы на короткое время, чтобы хоть как-то привести свои мысли в порядок, совсем немного. И если первые дни Хосоку было просто отлично, ничего не предвещало излишнего драматизма, то на примерно четвёртый день отсутствия Чонгука он как-то подрасклеился, по привычке начиная плакать, а потом и вовсе включил один из дисков, на которых хранились их с Чонгуком детские видеозаписи. Он тихо всхлипывал, рассматривая забавные попытки пятилетнего младшего взобраться на дерево в их старом саду и девятилетнего себя, настойчиво тянущего Чонгука обратно за ногу с крайне серьёзным лицом. Когда включилась видеозапись с их первыми попытками посадить семена хризантем на заднем дворе и измазанным Чонгуком, который громко охал не то от страха, не то от неожиданности, когда старший доставал из земли вполне живых розовых червей и тыкал их тому в лицо, злобно хохоча, Хосок подумал, что, быть может, был слишком строг с младшим тогда утром. Но в момент, когда видеозапись с их первым походом в парке аттракционов начала воспроизводится, показывая первые прорезавшиеся передние зубы Чонгука, который, держа старшего за руку, широкого улыбался в камеру, Хосок решил, что простит младшему всё, что угодно. Чонгук открыл дверь своими ключами, решая в этот раз не подрывать нервную систему старшему и негромко шмыгая носом; он шаркнул кроссовками по ковру, прежде чем скинуть их на пороге и обратить своё внимание на гостиную, окутанную полумраком и освещаемую одним лишь ярким светом от телевизора, в который в позе лотоса сидел Хосок, прижимая к лицу уже который бумажный платок. Старший мгновенно отреагировал на шевеление в дальней части дома, оборачиваясь. — Кукки? — шмыгнул он, забавно вытягивая шею и нервно ставя проигрывание на паузу, — это ты? У Чонгука смелости вообще не было никакой, особенно после того, как он исчез на пол недели, прогуливал универ и весь пропах сигаретами просто насквозь, а Хосок, с его этими красными глазами и жалостливыми поскуливаниями вообще не вызывал чистой братской привязанности, потому что, несмотря на все свои неимоверные усилия и работу над собой, у него в голове красным неоном выводилось 'валить и очень тщательно жалеть'. Он стыдливо поджал губы, скинув рюкзак где-то в кухне и неуверенно прошагав вглубь гостиной, едва замешкавшись, подбился у Хосока под боком, очень забавно сопя и утыкаясь тому носом в плечо. — Прости меня, хён, — выдавил из себя Чонгук, крепко зажмуриваясь перед тем, как сказать то, что категорически противоречило правде, — я был неправ. Ты прав, хён. Прости, я тебя больше не буду... любить. Только не уезжай от меня, что угодно делай: бей меня, кричи на меня и выкидывай мои рисунки, только не оставляй меня одного. Я больше не буду, хён, я не буду. Хосок резко втянул сопливым носом воздух, даже не успевая осознать всю нелепость ситуации, где огромные руки младшего просто вцепились в него, измазанного в слезах, поперёк талии, а горячее дыхание прожигало плечо. Он аккуратно коснулся спины Чонгука, привычным жестом оглаживая бока и поясницу, находя худые рёбра и изогнутый позвоночник, пересчитывая про себя секунды до некого собственного взрыва. Его, вообще-то, тоже было не спасти; они с Чонгуком как-то совсем по-смешному не были похожи своими внутренностями и мышлением тоже, но отчего-то, даже не по привычке, родные. И Хосок никогда не пытался дать определение их существующему 'мы', просто знал, что у их 'мы' кроме братского больше никакого будущего не было и не будет; не потому что он так хотел или как-то кособоко думал, а потому что так диктовал мир, и идти напролом означало беспрекословную гибель. Зачем оно ему, а, прежде всего, зачем Чонгуку? Чонгуку, которому он искренне желал лучшего будущего, полноценной семьи и никакой глухой боли в груди. Хосок никогда не хотел быть причиной слёз младшего, никогда не хотел быть причиной его боли, но Чонгук сам себя прокалывал насквозь, прокручивал ножи внутри себя и тыкал пальцами в глубокие затрещины; у старшего просто не было возможности остановить эту практику мазохизма у себя перед глазами, и он не мог смотреть на то, как собственный брат прогнивал изнутри от острой влюблённости к нему. — Тише, — когда младший заплакал навзрыд на его плече от своей обречённости, Хосок не стал говорить о том, что никогда не уедет и будет рядом всегда, потому что сам не знал, как у них всё повернётся, и каким образом лечить их двоих вместе взятых; потому что Чонгук не поверил бы, после всего сказанного; потому что на Чонгука не действовали законы и объяснения, на Чонгука действовал Хосок. И если в какой-то определённый момент старший позволил ему, Чонгуку, поднять голову со своего плеча и тихо, боязно коснуться носом своей щеки, а затем, словно по прописанному маршруту, тёплыми губами обвести скулу до губ Хосока, который, прикрыв глаза, чтобы потом списать это на собственное глупое воображение, положил на лицо Чонгука ладони, несильно сжимая за щёки, притесняя к себе по обоюдному желанию, и разрешил поцеловать самого себя в уголок губ, совсем немного, практически незаметно, то никто, кроме них самих и их миниатюрных копий на экране телевизора, не мог бы подтвердить действительность произошедшего. Хосоку от лжи себе становилось неоправданно легче, так, чтобы совесть не проснулась хотя бы до того момента, как заснёт Чонгук у него на животе, тепло обернув руками за талию и засопев в районе пупка. У него сквозь грудь пробовались гнилые цветы от этого дыхания, и у него просто не хватало силы воли повырывать их с корнями, хотя бы потому, что это единственное, что побуждало его жить, не существовать. *** Холода в лодыжках и запаха сгоревших овощей Чонгуку хватило, чтобы понять, что утро наступило слишком уж рано, а так же то, что прогулять университет в этот раз не получится. У него гудело в голове от слишком громко разговаривающего по телефону Хосока, что слишком нервно мычал и щёлкал ручкой. За окном обыденно не проглядывало солнце, и Чонгук как-то смиренно хмыкнул, поднимаясь с неудобного дивана, сонно оглядывая ничуть не изменившийся старый дом. Ему стало тошно только от одной мысли о том, что он говорил Хосоку буквально несколько часов назад, но Чонгуку не оставалось ничего, кроме как проглотить эту самую тошноту. На кухне брат, уже отложивший телефон в сторону, нервно стучал пальцами по столу, бесполезно мешая подгоревшие овощи и упираясь взглядом в заросший задний двор. Он был одет небрежно, во что попало: бордовые спальные штаны с чёрными завязками на талии и свободный бежевый пуловер с дырками на плечах; его высветленные волосы сильно путались ото сна, а губы то и дело поджимались. Чонгук оторвал плотное бумажное полотенце с рулона на кухонном столе, не тревожа раздумий старшего, и подцепил ручку, локтями облокачиваясь о шаткую столешницу и принимаясь выводить незамысловатые контуры. Хосок его не замечал или замечать не хотел, но даже не вздрогнул, обернувшись на младшего и заметив собственную фигуру, вырисованную наработанной рукой прямо на бумажном полотенце, синей ручкой; его брови не свелись к переносице от того, что Чонгук продолжал его рисовать, а к горлу не подкатил ком от взгляда того. Его, казалось, занимало совершенно другое. — Завтра на ужин приедут родители, — Хосок никогда не умел дожидаться вопросов, — освободись пораньше, не шляйся нигде и, пожалуйста, не кури хотя бы день. Больше ничего не требую, остальное сам организую, — он запустил в волосы руку и небрежно зачесал их назад, — просто не налажай. Чонгук застыл взглядом на старшем, сжимая неудобную ручку меж пальцев, и встретился глазами с Хосоком, который глядел на него умоляюще, чуть больше подавленно, чем следовало бы. — Ладно, хён, как скажешь, — младший знал, в какие моменты с братом просто не стоило пререкаться или спорить — тому и так было тошно; от того, что происходило с ними двоими; от того, что все украденные взгляды Чонгук перестал прятать уже как две недели, и всё стало таким явным, что до кома в горле. Хосок натянуто ему улыбнулся, встряхнув головой, и боязливо подошёл ближе, целуя в лохматую макушку и свободной рукой сминая бумажное полотенце со своим изображением. Младший густо вздохнул, прикрывая веки и перехватывая руку брата, что покорно остановилась под небольшим напором Чонгука; губы старшего всё ещё жались к голове того. — Ты можешь рассказать мне, если чувствуешь себя плохо, ты же знаешь? — младший выпрямился, прибиваясь к Хосоку с неловкими объятиями; ничего лишнего — только его руки, обёрнутые вокруг талии старшего, и немного грузное дыхание в висок, где волосы уже отросли. — Чонгук, не надо.., — Хосок наморщился, пытаясь убрать от себя руки младшего немного резкими движениями, — Чонгук.., — и от этих отталкиваний старшего становилось только хуже; горькая обида и естественная злость в Чонгуке возрастали с каждой секундой; он наблюдал за тем, как брат слабо, слишком устало пытается выбиться и ускользнуть от любых ласк, которые раньше считались обыденными. В груди Хосока горечью расплылись мысли о том, что зря он прикоснулся к Чонгуку, зря переборол себя и поцеловал в макушку, так, как буквально несколько недель назад делал чуть ли не каждый день. Младший перехватил его руки, остервенело скрутил у того за спиной, впитывая в себя беззащитный скулёж Хосока, его подбитый взгляд и целое море сожалений. Их глаза столкнулись, и что-то, словно хрустальная ваза, треснуло между ними, когда Чонгук, не позволяя себе даже думать о том, что делает, наклонился к старшему, впитывая его загнанное дыхание и примыкая к тёплым губам своими, горячими и сухими. У него в голове подрывались сотни тысяч планет, хвостатые кометы разлетались испуганно в стороны, а внутренности, звёзды, сжались в один пульсирующий комок. Чонгук жмурился от неправильного удовольствия, чуть сопел носом и не ослаблял хватку на запястьях брата. Хосок же в его руках принимал насилие с неприязнью во взгляде, следя им где-то за косяком птиц в окне, чтобы слёзы унижения не начали катиться по щекам. Он плотно сомкнул губы и не отвечал, но и не выбивался, потому что знал, что Чонгук его сильнее в раза два точно, и это будет просто бесполезным, и потому, что ещё никто не целовал его с таким остервенением, как это делал собственный брат. Хосок знал, что стоило просто выждать и перетерпеть этот момент, поэтому лишь старался не дышать и не давать своим губам слишком явно дрожать. Младший действительно отпустил его спустя несколько мгновений, с ужасным вязким чувством того, что он брату доставил только дискомфорт и явное чувство неприязни. Чонгук аккуратно отстранился, заглядывая в полные сдерживаемых слёз глаза, где плескалось это своё униженное чувство, чуть ли не до изнасилования, и ослабил хватку. Хосок в его руках обрывисто дышал на грани истерики и просто бездейственно ждал момента, когда младший его отпустит. Он не психовал и не кричал, молча потёр левое запястье, которое туго саднило, и брезгливо вытер губы тыльной стороной ладони. До Чонгука дошло то, что он сделал только через пол минуты или больше, когда брат уже направился наверх, скорее всего, чтобы собраться на работу. Младший рванул за ним, хватая за запястье и тут же ощущая то, как Хосок вздрогнул под прикосновением и боязно замер. — Прости, — Чонгук понятия не имел, что ещё сказать после произошедшего: на губах всё ещё саднил утренний вкус губ брата, и хотелось вспороть себе горло, — прости меня, пожалуйста, я не хотел. Хотел, но не того, чтобы тебе было противно. Хосоку хотелось сказать слишком многое, например то, что если не хотел, то не держал бы его запястья за спиной; и чтобы не приходил поздно ночью и не говорил о том, что больше не будет такого, и ничего не повторится. Старшему становилось тошно только от мысли о том, что он никак не мог остановить этот отвратительный процесс, поэтому он просто кивнул, стараясь не оборачиваться, потому что обида всё ещё стояла в глазах. Он кивнул ещё раз, как бы подтверждая своё прощение, и выдавил из себя кривую улыбку. Не то чтобы ему не хотелось сигануть с девятиэтажки. *** Обстановка душной столовой никак не располагала к хорошим мыслям, а то, что творилось с жизнью Чонгука в последний месяц — подавно. Под боком умостился Тэхён, бездумно облокотившийся на него и листающий свою ленту в телефоне. Старший натянул ворот розовой водолазки себе на подбородок и явно не располагал к разговору о драматичных проблемах Чонгука, зато был очень рад купленному за углом кофе, что принёс ему младший к третьей паре. — Я его поцеловал, — не то чтобы Чонгуку сильно хотелось разговаривать об этом, но он чувствовал потребность в том, чтобы просто вылить всю свою горечь на кого-то и не задохнуться. Тэхён на его плече напрягся, но листать ленту не прекратил, глупо косясь на младшего через свои очки, что забавно сползли на нос. — Ну, судя по твоему кислому лицу, получилось херово, так? Я предупреждал, — он отпил кофе из полупустого бумажного стаканчика с подписанным чёрным маркёром 'Тэ-тэ' и чуть слышно шмыгнул носом, — рассказывай. — Он... я вернулся поздно ночью и извинился перед ним, чтобы он не съезжал, и мы, вроде как, заснули вместе, а утром он сообщил мне, что завтра предки на ужин приедут, и, ну, понимаешь, весь такой подавленный был и грустный, что я решил его обнять, а когда он начал вырываться, стало так неприятно, я разозлился и скрутил его, и, ну, в общем, как-то так.., — Чонгук откинул голову на спинку неудобного диванчика, обтянутого дешёвой коричневой тканью, и грузно выдохнул, не ощущая никакого облегчения абсолютно; стало даже казаться, что ситуация изменилась и ухудшилась в несколько раз. — Ты пиздец, — просто выдал Тэхён, блокируя телефон и ещё больше забиваясь носом в горловину водолазки, — ты дебил. И мудак. Я серьёзно. Если раньше можно было надеяться, что ты продолжишь вести себя как принц, и он в тебя втюрится, то теперь ты превратил всё в говно. Ебанная фея говна, вот кто ты. Чонгук зарылся лицом в руки и тихо простонал, надеясь вылететь с планеты на огромной летающей тарелке, чтобы больше ничего не испортить ненароком. — Ну как так можно вообще, я не могу понять. Ты же сам всегда говорил, что он по части неженок, любит, чтобы с лепестками роз и ароматическими свечами. А ты как медведь. На льду. Медведь на льду, — Тэхён коротко ущипнул младшего за бедро и нахмурился, — вот чем я теперь смогу помочь, дубина? — Я не знаю, Тэ. Я, блять, так сильно его люблю, и я не знаю, что мне делать, Тэ. Я всё испортил ещё больше. Он ведь меня в макушку поцеловал, — Чонгук тараторил бессмыслицу вперемешку с абсолютно бесполезной информацией, и Тэхён, в конечном счёте не выдержавший такое огромное количество нытья, выпавшее на его долю, ударил младшего в плечо. — Да не ной ты, а, — закатил глаза Ким, поправляя очки на переносице, — просто... сляг на дно. Будь паинькой, будто ничего не случилось. Приходи домой каждый день и, ей богу, завязывай курить на заднем дворе. Купи себе жвачку. И... в общем, да. Просто будь отличным младшим братом, чтобы возвратить его доверие и прочую херню. Больше особо предложений нет. И не будет, потому что ты меня заебал. Чонгук глухо рассмеялся в ладони и постарался впитать информацию, данную хёном: не быть мудаком, не устраивать несанкционированных поцелуев и, самое главное, не пропадать и не заставлять брата нервничать. *** Всё покатилось к чертям примерно с первого шага Чонгука в их с Хосоком дом, когда на улице уже густо стемнело, а старший, вероятнее всего, вернулся с вечерней пробежки и был сейчас в душе, судя по шуму из ванной. Младшего едва заметно передёрнуло от некоторых неправильных мыслей, но тут же вклинило обратно, когда он вспомнил о произошедшем утром. Чонгук сбросил свои подранные кроссовки в проходе вместе с рюкзаком и поджал губы, заметив открытую бутылку дешёвого сухого красного вина на столе, этикетка на котором ободралась, а близ лежал штопор. Он покрутил её в руке и понял, что добрая часть уже была выпита. Это не было хорошим знаком и не сулило ничего хорошего. Вода в ванной перестала шуметь именно в тот момент, когда Чонгук выудил из холодильника сэндвич не первой свежести и успел проглотить примерно четверть. Хосок, вышедший из ванной в забавном красном халате, который выпросил у родителей во время их путешествия в Норвегию, и бокалом с вином, не выглядел слишком недовольным или подавленным, скорее нейтральным, чуть опьянённым. Его высветленные волосы были мокрыми, а щёки — пунцовыми, что придавало ему ещё больше очарования в глазах Чонгука. Он заметил младшего на кухне спустя несколько мгновений и немного притормозил, но потом так же продолжил свой ход; судя по опустевшему бокалу — за вином. От Чонгука у него заметно топорщились волосы на затылке и некоторые чувства, которые ещё больше подбадривал алкоголь. — Если хочешь знать, я только что трахнул себя пальцами в ванной, думая о тебе и о твоих отвратительных ужимках, — Хосок выдал это слишком просто, легкомысленно; так, будто ему совсем надоело ходить вокруг да около. Чонгук замер и шумно втянул воздух, осматривая точёный силуэт брата, его тонкие пальцы, схватившиеся за тёмную бутылку. Расслабленный взгляд и пунцовые щёки теперь приобрели для Чонгука совершенно другой оттенок, и, если честно, очень сильно беспокоили его, замыкая некоторые мыслительные процессы. — Хён, всё нормально? — на всякий случай негромко поинтересовался младший, обходя стол так, чтобы быть на неприличном расстоянии от Хосока. — Просто замечательно! — вскинул руки старший, вкладывая в свой возглас как можно больше иронии, — Мой родной, кровный младший брат признался мне в любви буквально две недели назад, а когда я сообщил ему о том, что наши родители хотят нас навестить, он насильно поцеловал меня! И только что я кончил, думая о нём! Моя жизнь, блять, предел мечтаний! — Хосок дёргался и жестикулировал очень яро, и Чонгук, следивший за всем этим с нахмуренными бровями, аккуратно перехватил его руки, без нажима, но настойчиво. — Успокойся, хён, — младший говорил спокойно, приглушённо, так, чтобы Хосок перестал дёргаться и психовать, — всё нормально. — Что? Опять схватишь меня и, на этот раз, изнасилуешь? Давай, вперёд, трахни меня на этом блядском кухонном столе, чего ждать? Хочешь, чтобы я называл тебя 'братиком', а, может, 'папочкой'? М-м? — старший умудрялся бурно жестикулировать даже будучи захваченным Чонгуком, который в этот момент просто выслушивал всё то, что копилось в Хосоке долгое время и имело возможность вылиться только сейчас, — Я, блять, ненавижу себя за то, что это произошло, ты в курсе? Я ощущаю себя таким аморальным уродом, будто сам этого хотел. И я ненавижу тебя и всё то, что происходит с нами. — Ничего ужасного с нами не происходит, — покачал головой Чонгук, ошарашенный откровениями старшего, — это... в порядке. — Блять, да? Ты так уверен потому, что только я могу знать это дерьмо? Потому что я никому об этом рассказать не смогу и не буду? Потому что это самая отвратительная вещь, которую мне приходилось хранить? — Хосок попытался выдернуть из крепкой хватки брата руку и высоко заскулил, когда ему этого сделать не позволили, сжав ещё крепче. — А что ты хочешь, чтобы я сделал? М-м? Вышел на улицу с табличкой на груди 'здравствуйте, я хочу переспать со своим старшим братом'? — ответная злость закипала в Чонгуке несмотря на всю свою уравновешенность и привычность к истерикам брата. — Если ты меня только трахнуть хочешь, нечего было заливать про свои возвышенные чувства, — Хосок пьяно поджал губы и вязко задышал от того, как младший смотрел на него волком, — пусти, мне больно. — Да какого хрена ты всё перековеркиваешь? Сначала определись сам, чего ты хочешь от меня, чтобы каким-то образом доказать тебе то, что и так на мне было написано с лет четырнадцати, придурок, — Чонгук резко выпустил брата и зло припечатал того к мраморной столешнице, до тугой боли в пояснице. — А ты попытайся сказать об этом родителям. Реши хоть одну чёртову проблему и только потом прибегай ко мне со своей неимоверной любовью. Слабо, да? — Хосок резко ткнул младшему указательным пальцем в грудь, — Вот и все твои высокие чувства? Пусти меня нахер, мы не в мелодраме. Старший упёрся ладонями Чонгуку в грудь, а когда тот, раздражённо вцепившись пальцами за талию Хосока, прошипел 'хватит истерить', какой-то из клапанов резко опустился в глотке, ниже по острию ножа и до рукоятки. Когда старший низко заскулил до охрипшего горла скорее от безвыходности, чем от боли, и дёрнул волосы на затылке Чонгука так, чтобы младший не смог дотянуться до его губ, от которых вязко несло терпким красным вином. И он прекрасно знал, что если Чонгук захочет, то с лёгкостью отобьёт ему поясницу и вцепится своими узловатыми пальцами ему в любую часть тела до синяков, но эта его беспричинная влюблённость не давала так поступить с Хосоком, так что он покорно шипел от тянущего и горького в затылке до тех пор, пока сам же, всхлипнув, не упёрся холодным носом в кадык и воровато задышать. От Чонгука отчётливо несло дешёвыми сигаретами и шариковыми ручками, когда Хосок, пробормотав что-то невнятное, оттянул волосы младшего ещё сильнее, прогибая его, чтобы уж наверняка. Второй рукой он вцепился в предплечье Чонгука, пятная виноградными синяками, пока руки брата в отместку крепче сжались на его талии. — Выпусти меня, я сказал, — Хосок дышал в шею младшему так, будто хотел обратного, и именно поэтому Чонгук даже не думал отпускать старшего, большими пальцами оглаживая колючие рёбра под халатом. — Ты хочешь меня, и ты ничего не можешь с этим сделать, — слова младшего ножом вдоль шеи и вниз по животу Хосока, когда он, с остервенеем дыша, растолкал Чонгука, в попытках выбраться из его жёстких прикосновений. — Отпусти меня, Чонгук, пусти, я сказал! Когда ты стал таким неуправляемым? Пусти меня, мне больно и ты.., — Хосок захлебнулся на последнем слове, когда младший, чуть ли не выдрав себе клок волос, поднял на него взгляд, полный клокочущей злости. — Ну, продолжай. Я, наверное, в очередной раз, мудло, раз рассказал тебе о своих чувствах. Я, наверное, урод, потому что эгоистично надеялся, что ты ответишь на мой поцелуй. И, скорее всего, я сломал тебе твою идеальную жизнь, никак не включающую в себя младшего брата, дрочащего на твой светлый образ в своей грёбанной комнате. А, хён? — у Чонгука не то чтобы ненависть бурлила в голосе, скорее такое ужасающее отчаяние и поломка, что старший, аккуратно глянув на того снизу вверх, перестал сжимать его предплечье и отпустил затылок, медленно и запуганно перекладывая руки тому на талию, чуть опускаясь головой на грудь. — Ты... меня пугаешь, — выдал Хосок совсем тихо, уперевшись холодным носом в горячую кожу под толстовкой; младший в его руках настороженно напрягся, — я тебя очень люблю. И не хочу, чтобы между нами вставал барьер. Я... пытаюсь, как могу, но тебя всё равно не устраивает то, что я предлагаю. У нас всё было так идеально, пока... — Пока я тут так неожиданно не свалился со своими ненужными чувствами как снег на голову, ага, — Чонгук обиженно шмыгнул, но всё равно ослабил хватку, ощущая, как собственное сердце забилось в тихом, умиротворённом ритме. — Твои чувства не ненужные, они... немного неправильные просто, и ты сам это знаешь, а иначе бы пел мне серенады под окном на всю округу и называл бы как-нибудь романтически и глупо по телефону, — Хосок глухо рассмеялся в грудь младшему, — и мне правда жаль, что так получилось с тобой. Я сам никуда не хочу от тебя деваться, ты знаешь, но как ещё с этим справляться? — Я не болею, чтобы с этим как-то справляться. И ты сам что-то похожее чувствуешь ко мне, не отрицай, — тон Чонгука сменился со злого на более мягкий, а прикосновения с жёстких на плавные, такие, где две его ладони неожиданно на спине старшего пересчитывали позвонки. — Давай не будем обсуждать это, пожалуйста. Не сейчас. Никогда, лучше всего, — Хосок тихо сопел тому в грудь, немного жмурясь от их неправильной близости и этого ужасного, просто отвратительного разговора. Ему в горло впивались тысячи тысяч колючих звёзд, и, с Чонгуком под боком, они казались острее обычного. — Почему? — младший вздёрнул его за подбородок, чтобы Хосок, наконец, перестал прятать глаза, и объяснился, — Почему ты боишься говорить о том, что чувствуешь и о том, чего хочешь? — Я хочу, чтобы у родителей остался хотя бы один 'идеальный' сын. Они не заслуживают того, чтобы знать эту грязь, — старший скривился, продолжая шёпотом, — ты же помнишь их лица, когда я рассказал им о себе. Вспомни, что почувствовал ты. Для них однополые отношения это уже что-то из ряда вон выходящее, представь, что будет, когда ты расскажешь им о нас. — О нас? — Чонгук ощущал огонь во всех тех участках тела, где они соприкасались с братом, и это казалось таким безумно правильным и привычным, что старшего выпускать из рук чудилось чем-то неестественным. — Чонгук.., — Хосок чуть оттолкнулся от столешницы, чтобы наконец закончить этот бессмысленный разговор, но наткнулся на губы младшего на своём виске; тёплые и горячие, будто летние ночи после дождя. Он коротко вздохнул, прикрыл трепещущие веки, и, вложив всю свою силу духа в это движение, упёрся в грудь Чонгука, отталкивая напористо, — не надо, просто... не стоит, да? Иди спать. В свою комнату. Тебе завтра к первой. Младший в последний раз фыркнул и, тяжело поцеловав Хосока во взмокший висок, убрал руки совсем. В его голове копошились тысячи мыслей о том, что сейчас старший со своими влажными глазами и красными щеками напрашивался на поцелуи и руки на своём теле, но слова, выходившие из его рта, как обычно говорили об обратном. Чонгук как никогда был уверен, что его чувства были не безответны, и всё, что мешало Хосоку просто пустить всё идти своим чередом, были миллиарды стереотипов и, конечно же, родители, которые должны были приехать буквально завтра. Младший не мог не думать о том, что его хён не видит в нём опоры и того, с кем бы он мог действительно провести всю жизнь. Слова Хосока взывали к стыду того. Ему, словно маленькому, хотелось доказать старшему брату, что он уже стал взрослым и мог решать взрослые проблемы. И, если бы Хосок знал тогда о мыслях младшего, то, наверное, предпринял бы что-нибудь, но тогда его хватило только на то, чтобы смотреть в стену мутным от прилившего к щекам ужасного чувства и слушать негромкие шаги Чонгука по лестнице. Ему стоило забеспокоиться ещё тогда, в чёртовой кухне, с горящим от поцелуя виском и полным ощущением вспыхивающей реальности. Чонгук в своей комнате закусил тыльную сторону ладони, кончая. *** К вечеру следующего дня погода стала откровенно скверной; бурые тучи сбились густыми клочьями, косой дождь непрерывно поливал осеннюю листву, а температура упала до трёх градусов. Будто бы сама природа проецировала всё эмоции Чонгука на себя. Он направлялся из института домой без особого энтузиазма. За день Тэ успел пролить на него горячий чай и отпустить с десяток пошлых шуток о заднице парня с третьего курса, что никак не прибавляло настроя. Чонгук не рассказал ему о произошедшем с братом, потому что просто не имел на это и малейшего желания, он лишь оповестил Тэхёна о том, что их родители приедут вечером, и это обещает быть крушением Помпеи. Ким так и не смог понять — почему. Чонгук закурил за несколько домов до своего, несмотря на запрет брата. Он скрылся под козырьком какого-то обшарпанного ларька, в котором Хосок часто покупал растворимую лапшу, если им было лень пройти остановку до супермаркета, и скинул с себя насквозь промокший капюшон. Настроение было не к чёрту, а от осознания того, что произойдёт совсем скоро, волнительно скручивало желудок. Хотя, быть может, это просто от голода, подумал Чонгук. Он не завтракал утром, потому что не застал брата на кухне и в доме в целом — видимо, тот сорвался на работу раньше положенного, и вполне возможно, что не спал совсем, Чонгук слышал скрип кровати старшего всю ночь. Днём, вместо обеда, он переписывал чёртовы конспекты, о которых совсем забыл вчера, благополучно завалившись спать. Так что сейчас его желудок был абсолютно пуст, разве что не считая попавших туда сосательных конфет, благополучно украденных у Тэхёна из пенала. Но даже несмотря на пустой желудок и полную несуразицу в мыслях, его сердце пропустило удар, чёрт возьми, при виде номера брата на дисплее вибрирующего в кармане телефона. Чонгук не знал, хотелось ли ему слышать то, что ему скажут, но был уверен, что хотел слышать голос, поэтому, выпустив густой дым, он провёл по экрану, приняв вызов. — Да? — голос откровенно хрипел. — Так и знал, что ты там куришь, — не с упрёком, лёгкой издевкой протянул Хосок, и младший мог слышать в его голосе неловкую улыбку, — ты скоро будешь дома? Родители будут с минуты на минуту, не оставляй меня в этом аду одного, — умоляюще протянул тот, и Чонгук сделал очередную затяжку, представляя себе вариации фраз, что мог бы сказать его брат таким тоном. — Я… Да, скоро, я у ларька, — младший шмыгнул носом и кинул бычок под ноги, проходясь по нему подошвой и втаптывая в лужу. — Знаешь, я заказал пигоди, ты же их любишь, — Хосок прижимал трубку ухом к плечу, расставляя фарфоровые тарелки по небольшому столу, — времени бы всё равно не хватило на готовку, так что… Да, приходи скорее, Гукки, не мёрзни под дождём, — голос его звучал так терпеливо и трепетно, что младшему захотелось дать себе подзатыльник. — Угу, — буркнул он, накидывая мокрый капюшон обратно и прибавляя шагу, впоследствии переходя на бег, — считай до ста, — и сбросил звонок под негромкий смех Хосока. Чонгук действительно начал бежать, потому что был уверен в том, что старший действительно начал считать. Они делали так в детстве, если Хосоку было лень встречать младшего у школы, или если Чонгук был отправлен в магазин за мороженым. Это всегда казалось забавным. В кроссовки младшего попала вода, а капюшон слетел с мокрой лохматой макушки, но это, почему-то, казалось совсем неважным. Мимо пролетали крыши соседних домов, а в небе разбросались грозные, влажные тучи. Хосок стоял в дверном проёме в красном пуловере и выглаженных брюках, ноги были босы, когда он улыбался Чонгуку; губы его медленно шевелились: тот, скорее всего, считал вслух. Младший мог предположить, что он уже дошёл до восьмидесяти, но, подойдя чуть ближе, понял, что ошибся. — Семьдесят три, — выдохнул Хосок, закусывая губу в порыве сдержать смех. Он рассматривал стоящего под проливным дождём Чонгука и хотел выйти к нему, на улицу, под сильные капли. Следующая его мысль была о том, что было бы неплохо прижаться к Чонгуку, но Хосок лениво её отмёл, — Ты просто отлично справился, — слукавил он. Младший залился тёплым хохотом: по его носу резво ползли холодные капли и плюхались на выложенную из камня дорожку с кончика носа. Серая толстовка боязливо прижалась к телу, в поисках тепла, и Хосок был почти готов разрешить себе сойти с ума. — И что я за это заслужил? — сощурился Чонгук, чуть склонив голову и растрепав свободной рукой прилипшие ко лбу волосы, второй он удерживал рюкзак на плече. Хосок закусил губу и чуть наморщил нос, прежде чем ступить босой ступнёй на дорожку, и, на несколько мизерных секунд задержав взгляд на глаза младшего, в точности отражавших его, тепло поцеловал того в щёку горячими губами, руками ухватившись за влажную толстовку на плечах. Задним умом он чувствовал себя сумасшедшим, а его спонтанные мысли говорили о том, что ощущать руки Чонгука на своём теле — где-то в районе лопаток — одно из лучших чувств жизни. Младший напротив прижался к его ещё сухому уху шершавыми губами и невнятно, безумно коряво выдохнул: — Интересный способ похвалы, — Хосоку хватило для того, чтобы отпрянуть от брата и залиться краской. — Ты весь промок, заходи, — прошёл в дом старший, обнимая себя руками — дома было не намного теплее. Чонгук прошёл в дом, хлюпая разбитыми кроссовками, и стянул обувь носками. Он принюхался и ощутил запах мяса и теста, вперемешку с тёмным чаем. Скинув с плеча рюкзак, младший проследил за братом, что суетливо осматривал гостиную на предмет пыли или ещё каких-либо несовершенств, по итогу всё равно хмуро потирая лоб и пододвигая тарелки и бесполезные статуэтки на пару сантиметров. — Волнуешься? — негромко поинтересовался Чонгук, подходя со спины и чувствуя то, как вздрогнул Хосок. Он развернулся, и младший мгновенно считал с его выражения лица панику. — Немного, — кивнул старший, жуя губу. От него едва заметно пахло вином. — Ты выпил? — Чонгук успокаивающе погладил его предплечье, прежде чем получить согласный кивок, — Не волнуйся, — младший не мог ему врать, так что фраза ‘тебе не о чём волноваться’ просто бы не полезла из его горла, но видеть брата настолько напряжённым и уставшим было неприятно. Как ни странно, Хосок не отдёрнул руку, когда тот перешёл ладонью к его тонкой кисти и аккуратно повёл большим пальцем в успокаивающем жесте. Едва заслышав шум шин за окном, старший отдёрнул руку, будто ошпарившись, и извернулся, отходя от Чонгука. Он нервно разгладил идеально сидящие брюки и шикнул в сторону младшего: — Сходи, переоденься, иначе отец тебе все уши прожужжит. Брат послушно шмыгнул вверх по лестнице в тот момент, когда раздалась трель дверного звонка, и старший чертыхнулся, отпинывая кинутый Чонгуком рюкзак в проёме. *** За окном давно стемнело, тучи сгустились, перекрывая любые звёзды, и лишь луна изредка проглядывала сквозь тёмную серую пелену. В домах по очереди зажглись огни, вслед за фонарными столбами. Тишина накрыла едва заметное место чуть за городом. — Нет, послушай, ты просто обязан написать на них жалобу. Иначе они так и продолжат задерживать зарплату, — отец за несколько часов практически не притронулся к еде, но рот его не закрывался. Он разговаривал обо всём подряд, начиная с их ‘несуразных’ занавесок в гостиной и заканчивая мизерными успехами Хосока на работе. Это знатно подъедало мозг, и давно прекративший своё действие алкоголь не выручал. — Пап, хватит, — нахмурился Чонгук, наблюдая за тем, как брат незаметно морщится, хмурится и жуёт губы, сидя от него в четырёх стульях, по желанию самого Хосока. Близ него сидела мать, неловко мешающая палочками в коробочке от еды на вынос — выносить бессмысленные речи отца было её ежедневным развлечением, чего уж там таить. Она изредка пинала его щиколотку носком своих остроконечных туфель, дабы тот помолчал хотя бы с минуту, но тот лишь фыркал в её сторону. — Это был единственный раз, я не собираюсь портить отношения со всей компанией из-за этого, — выдохнул Хосок устало, отставляя прозрачную кружку с остывшим чаем. — За первым разом следует второй, — фыркнул отец, и мать в очередной раз пнула его под столом. Хосок выглядел абсолютно разбитым, когда поднялся из-за стола, чтобы отойти в уборную и привести себя в сознание. Его мысли находились уже где-то в конце этого ужасного дня; хотелось напиться или заснуть, только бы больше не возвращаться обратно за стол. От еды, что он сам заказал, выворачивало, но главное, что раздражало, так это все эти глупые попытки Чонгука увести разговор подальше от угнетения. Как будто он мог что-то изменить. Так было всегда и, Хосок не сомневался, так и будет. Прикрыв за собой дверь, тот сразу же включил воду, чтобы немного поплакать, как он привык делать практически на каждом семейном ужине, ещё когда они с Чонгуком жили вместе с родителями, и выпустить пар. Хосок сел на край раковины, уткнувшись носом в ладони, и разрыдался, ощущая едкое, отвратительное чувство мизерности. То, что он ничего не мог поделать с таким отношением; то, что не мог быть спокойным в подобных ситуациях; то, что младший брат сам вступался за него, не видя в нём опоры. Ему бы хотелось, чтобы всё не складывалось настолько отвратительно, но Хосок просто… просто никогда не умел дать отпор или прекратить унижение. Чонгук, в отличии от него, в этом как раз преуспел. Именно он всегда вступался за брата в школе и выгораживал перед родителями. Хосок до сих пор помнил, как однажды закинулся дешёвыми антибиотиками с компанией из соседнего района, и то, как именно Чонгук приехал за ним на чёртовом троллейбусе. Хосока тогда рвало и метало; он блевал практически без остановки, а младший хмуро сидел рядом, вытирал ему губы туалетной бумагой и приносил воду с активированным углём. Старший тогда наговорил глупостей на пьяную голову, а Чонгук просто отвёл его в свою комнату и сказал родителям, что у Хосока температура. Просто Хосоку было шестнадцать, ему хотелось веселиться, пробовать новое и целоваться с мальчиками, а Чонгука, в его тринадцать, уже стали настораживать парни, провожающие его Хосока до дома. — Хён, всё в порядке? — сунулся младший в щель между дверью и стеной; его волосы вились после дождевой влаги, а брови хмурились. Хосок вздрогнул от неожиданности, подняв на того красные глаза. — Почему ты не с родителями? — старший неловко потёр плечо. — Потому что ты опять ревёшь в туалете, и они это знают, — Чонгук выдал, как само собой разумеющееся, проходя вглубь уборной и прикрывая за собой дверь. Хосок глянул на него исподлобья и сжался ещё больше, жмурясь от горячих подступающих слёз и обиды. Ему не хотелось, чтобы брат видел его слабым, но это стало настолько обыденным, что никто уже не удивлялся. — Тихо, — младший подошёл ближе, его слова заглушались шумом воды, но Хосок и так наизусть знал всё то, что тот собирался сказать, — отец придурок, тебе давно не стоит воспринимать его всерьёз, — Чонгук аккуратно притронулся к его плечу, погладил и притянул к себе, на что получил слабое сопротивление: Хосок упёрся руками ему в грудь и замотал головой. — Не трогай меня, — нос заложило, голос звучал жалко и гнусно. Старшему уже было просто стыдно за себя, и Чонгук его понимал. — Хорошо, тогда не рыдай, — младший подал тому руку, просто протянул ладонью кверху, и Хосок, особенно драматично шмыгнув носом, взялся за неё. Они просто стояли так несколько мгновений: старший понемногу успокаивался, а Чонгук наблюдал за ним — оглаживал трепетным взглядом. Рядом с Хосоком у него всегда просыпалось чувство участия и желания помочь. За дверью слышался спор родителей: отец, вероятнее всего, снова не довольствовался чем-то без конца, а мать шикала. Всё было как обычно. И только сейчас Чонгук понял, что нет, может и со стороны всё выглядело предельно обыденно и невзрачно, но что-то в этом было такое, отчего у него трепетно сжималось сердце. Быть может это была робкая улыбка, которой отблагодарил его старший, или что-то поменявшееся в тоне Хосока, когда он гнусаво выдал ‘спасибо’, утерев сопливый нос рукавом. Он медленно сполз с раковины и, закатав рукава, умылся холодной водой, пока младший смирно стоял позади, отражаясь в зеркале; и Хосок смотрел на него, будто что-то понимал. У Чонгука чесались губы, руки, но он просто кивнул брату, прежде чем выйти обратно к родителям, прикрыв за собой дверь. Те как-то подозрительно быстро смолкли, стоило ему появиться в гостиной, и Чонгук сел на своё место в звенящей тишине; на фоне негромко шуршала вода. — Так вот, о чём это я, — прокашлялся отец, едва Хосок ступил за порог уборной. У того было красное лицо, и практически ничего не скрывало то, что он только что проревелся. Мать неловко улыбнулась и заломила пальцы, когда старший сын сел близ неё. — Мы обсуждали это уже пару месяцев, — начал мужчина, оправляя смятые манжеты, — и пришли к выводу, что вам двоим уже давно пора жить по отдельности. Чонгук всколыхнулся и удивлённо уставился на отца; он видел, как Хосок напротив спокойно, будто за вечерней молитвой, смотрел на свои руки, сложённые в замок. Старший не противился словам отца, его тонкие пальцы впивались в кожу на тыльной стороне ладони, но рот не издавал ни звука. Будто нарочно не поднимая глаз, тот тихо закусил губу. Глубокая вязкая тишина растянулась в миллиарды мгновений, сплетавших в себя всё больше неловкости, забитости и отсутствия взаимопонимания. Мать сжала челюсти, попутно ковыряя палочкой в своей тарелке, а отец грузно смотрел на старшего сына, будучи уверенным, что тот не посмел бы с ему возразить. — Я влюбился, — первым подал голос Чонгук, выпрямившись. Хосок дёрнулся и испуганно поднял на него удивлённые глаза. — Что? — мать выгнула тёмную бровь, на фоне фыркнул отец, недовольный тем, что его прервали. — Не лучшее время, чтобы.., — начал было он, но оказался прерванным младшим сыном. — Я влюблён в Хосока. Я люблю его, — у него самого дрожал голос, будто он стоял во втором классе у доски с пересказом статьи из краеведческого журнала. Он ощущал на себе впившийся взгляд старшего, но не решался отвести глаз от покрасневшего отца. — Это… не смешно, Чонгук — неуверенно пробормотала мать, заламывая пальцы. Она то и дело поглядывала на часы, словно это могло спасти ситуацию. — Чонгук, тебе пора в свою комнату, — Хосока бросало в жар и холод, он не знал как спасти их обоих в данный момент. — Я не собираюсь позволять им вот так просто приезжать и портить нашу жизнь, — вспыхнул младший, сжимая край стола до побелевших костяшек, — я считаю, что это крайне дерьмово, думать, будто они могут просто… — Помолчи и поднимись в свою комнату, Чонгук, — настаивал Хосок, в то время как отец очевидно пытался проглотить ком ненависти, вставший в горле. Младший резко поднялся, и тонкая скатерть чуть съехала со стола; таким образом, он возвышался над братом, с очевидным разочарованием глядя глаза в глаза. — Мне не десять, чтобы ты посылал меня в свою комнату и говорил, что и как делать, — Чонгук не хотел обижать старшего, не хотел говорить резких слов и вымещать на нём злость на родителей, но просто не был в состоянии себя контролировать. — Тогда, возможно, отец прав, и нам и правда стоит жить отдельно, — Хосок опустил глаза в коробочку от еды на вынос и сжал колено левой рукой. В груди заныло от собственных слов, и напряжение, медленно скапливаемое между ними, полыхало. Чонгук резко задвинул стул, заставив весь стол затрястись, и, в последний раз бросив взгляд на брата, быстро зашагал в сторону лестницы под неловкое молчание. Казалось, будто ему снова было четырнадцать, и он просто не помыл посуду; ему бы хотелось, чтобы всё было не так тошнотворно. *** Дождь не прекращался всё то время, что Чонгук находился в своей комнате. Капли лупили асфальтовые дорожки и ударяли потемневшие осенние деревья. Бухтел гром, и сверкала молния, словно в последний раз. Парень развалился на простынях, то и дело вслушиваясь в звуки с первого этажа, надеясь, что Хосок остынет и просто уйдёт спать, а утром они сделают вид, будто ничего не помнят. На тот момент это казалось идеальным разрешением произошедшего. Ведь Чонгук, чёрт возьми, не хотел потерять Хосока никогда, а сегодня вечером ощутил в полной мере, что тот может просто успользнуть из его жизни, просто разрушив всё, что хоть как- то грело младшего изнутри. По мере того, как Чонгук остывал, ему становилось всё более тревожно; он слышал, как редкие обрывки разговора брата и родителей доносились до его комнаты; слышал, как хлопнула входная дверь; и уж точно он слышал сквозящую тишину после. С первого этажа раздался шум открывающегося холодильника и звон стекла: Хосок опять решил выпить. Чонгук знал, что это происходит из-за него, но боялся сунуться дальше своей комнаты; боялся навредить ещё больше. Ему в голову лезли только отвратительные мысли и самобичевание; казалось, мир превратился в одни лишь звуки, на которых так сосредоточился Чонгук. Красивые витражи деревьев от горящих фонарей расползались по комнате, сердце Чонгука стучало всё быстрее по мере того, как он слышал шаги вверх по лестнице. Он не знал, на что надеялся больше: на то, что брат зайдет или, наоборот, пройдёт мимо. Шаги прекратились на несколько десятков секунд, а потом стук в дверь заставил Чонгука вздрогнуть. – Я войду? – негромко поинтересовался Хосок своим ласковым тоном за дверью, отчего младшего тряхнуло. – Да? – он развернулся на матрасе лицом к двери, не совсем осознавая происходящее. Хосок приоткрыл дверь ногой, сначала появилась его высветленная макушка, а потом и остальное тело: на нём были только длинная чёрная выцветшая футболка и короткие розовые носки. Чонгук задержал внимание на стройных ногах и тонких щиколотках, а потом встретился с братом взглядами. – Я принёс вино, – пожал плечами Хосок на немой вопрос, прикрывая за собой дверь и звеня кружками в руках: видимо, не стал искать бокалы или был слишком ленив, чтобы помыть их. Он прошёл вглубь комнаты под молчание младшего и сел близ него, устремляя взор в окно, так, как это делал сам Чонгук пару минут назад, – хочешь что-нибудь мне сказать? Младший промолчал несколько секунд, ощущая огонь там, где их тела с Хосоком соприкасались. В этом прикосновении была вся вселенная, она переливалась множеством потаённых тёмных оттенков, и Чонгуку спирало дыхание. – Нет, – выдохнул он, похлопывая себя по джинсам в поисках пачки сигарет и зажигалки. Хосок ухмыльнулся тихо и вынул пробку из тёмно-зелёной бутылки, разливая вино до краёв в их кружки: одну зелёную, с розовой овечкой, и другую с флагом Германии, что когда-то привезла их двоюродная сестра; младший смотрел вниз, на бордовые океаны, ему кружило голову от боли и одновременной безмятежности. Хотелось встряхнуть брата, закричать тому, что их жизни рушатся, словно песочные замки, что давно пора заметить, пора ожить и начать всё контролировать, но он просто улыбнулся, принимая ёмкость, одновременно выуживая из пачки сигарету и протягивая её Хосоку. – Спасибо, – кивнул старший, принимая и задерживая ту меж губ, он вытянул ноги на холодном полу, его тонкие руки тянулись вниз, близ кружки, а взор следил за каждым движением узловатых пальцев Чонгука. Младший пару раз щёлкнул зажигалкой, его лицо осветилось тёплым светом, пока он подкуривал дешёвую сигарету Хосоку. За окном бушевало: небо набралось густого пурпурного цвета, пропитываясь акварелью, деревья шуршали листвой и клонились ближе к земле от напористого ветра; гром красиво раскатывался, и Хосок ощущал себя не то в центре бури, не то в безопасности. Он затянулся глубоко, задерживая и медленно передавая младшему. Комната медленно наполнялась горьким дымом и натянутым молчанием. Старший протянул Чонгуку кружку, желая быстрее напиться и дожидаясь, пока тот примет и отопьёт вяжущей жидкости, после следуя его примеру. Шипящее прошлось по горлу, и Хосок облизал губы, поморщившись. Пальцы младшего касались его губ, передавая затяжки; они были тёплыми и шершавыми, Хосок слишком заметно целовал подушечки, подрывая всевозможные планеты Чонгука изнутри. Жар пропитывал его насквозь, а мысли путались друг о друга. – Помнишь, как зимой, когда мы катались с горок, падали в снег, а потом ели его? Ты был ещё в детском саду – Хосок хохотнул, наливая им по новой и падая головой на плечо младшего. Вино было на его пальцах, губах и коленях – Чонгук молча любовался, подпитывал образы в своей голове новыми картинками. – Ты говорил, что он полезный, – покачал головой младший, отпивая из кружки и аккуратно облокачиваясь на руку позади себя. В груди у него нестерпимо жгло, а пальцы рябели. Он перестал вести отсчёт дням, что прошли с того момента, когда он впервые почувствовал к Хосоку это самое что-то. Казалось, оно было с ним всегда: когда он в свои тринадцать ел сухие хлопья на кухне, а за окном валил снегопад; когда он через силу выполнял тесты по подготовке ко вступлению в университет; когда старший вместе с ним таскал вещи для переезда в дом бабушки, что отошла в мир иной. На твёрдом плече Чонгука, укутанного в привычную толстовку, было хорошо и спокойно, Хосок под действием вина позволил себе забыть о произошедшем этим вечером, позволил исчезнуть уродливым рамкам. – Я боюсь, – честно выдохнул младший, отпивая из забавной кружки с овечкой, его взор блуждал по багровому небу, что оттеняло нагую луну. Хосок густо втянул воздух, подпитываясь ощущением того, что у него было ещё несколько секунд, чтобы не задать вопрос: – Почему? – Не оставляй меня, прошу, – голос Чонгука звучал громче шума за окном, громче мыслей Хосока, громче шуршания простыней, – я знаю, что звучу жалко, но… Пожалуйста, я не могу ничего предложить, кроме… – Я тебя не отдам, – заверил его старший, задерживая дыхание и поднимаясь с плеча Чонгука. В его пальцах зашипело шампанское, переливаясь множеством пузырьков, когда их взгляды встретились в полутьме комнаты. Глаза младшего тускло горели отчаянием, какой-то забитой уже давно пустотой и пробивающимися в его груди сорняками; Хосоку резало по больному, распарывало уродливые шрамы. Нитки одна за другой лопались со звучным скрежетом, на месте старых шрамов появлялись новые. Разрывая небесную синь, он собирал из них созвездия, позволяя Чонгуку быть самой яркой звездой среди них. Хосок закусил губу, задерживая взор на губах младшего, чуть неуклюже накренился, и заметил то, как тяжело Чонгук задержал дыхание. Задерживать стало их любимым занятием в последнее время. Принимать, задерживать, отпускать – беспрекословно выполняемая цепочка действий, нарушение которой жестоко каралось всякой потерей равновесия в действиях. Быть может, они этого и хотели. Ведь кому нужно равновесие, когда голову кружит от вина? Вина, расстояний между кончиками носов и чужих прикосновений. – Зачем я это делаю? – устало выдохнул Хосок, еле удерживая себя в одном положении: руки затекли, во рту пересохло, его кисти ломило, – Я не умею долго держать вещи под контролем, я ужасный. – Я тоже, – хмыкнул Чонгук, цепляясь за простынь. Он увидел, как захлопнулись глаза брата, как трепетали его ресницы, и то, как резко тот подался вперёд. Желудок младшего скрутился от волнения, а сердце остановилось на несколько мгновений в испуге. Хосок своим лицом оказался слишком близко к лицу Чонгука, его тонкие пальцы судорожно дрожали, они вцепились в предплечье младшего, а горло сжалось. ‘Красиво’, – быстро-быстро металось в голове Чонгука, ни мысли о происходящем, ничего лишнего, одно яркое слово неоновыми буквами. Младший слышал то, как тяжело дышал его брат, а, быть может, он сам. Его время растянулось на атомы, взорвалось лопнувшими струнами, когда тёплые губы Хосока врезались в его собственные. Руки брата схватились за него, будто за якорь, пальцы впились в предплечья. Чонгук задыхался, отвечая на практически отчаянный, слишком влажный поцелуй. Губы старшего горчили вином и сигаретным дымом; Чонгуку нравилось. Он схватился за брата, притягивая куда ближе и почувствовал то, как глубоко и неимоверно быстро билось сердце Хосока, что прижался своей грудной клеткой к его, перебравшись на угловатые колени Чонгука. Комната погрузилась во мрак, буря прекратилась и оставила за собой только сильный ливень, что монотонно отбивал крыши домов. Красивое небо погрузились в тёмный синий, проблесков звёзд не было видно совсем, но Чонгук был уверен, что сжимал в своих руках одну из. В выбеленных волосах Хосока играла луна, его пальцы рябели от ярких вспышек эмоций, и казалось, что он задыхался. Руки младшего были везде, они, казалось, были предназначены для тела, потому что там, где тот касался Хосока, его пробивала дрожь и гурьбой сыпались мурашки. Чёрт бы побрал Хосока, который так неуместно не то скулил, не то стонал; Чонгуку сдавливало спазмом горло от смеси чувств и звуков, которые издавали их с братом губы. Они целовались как проклятые, будто пытаясь надышаться перед смертью. Руки младшего давили на бока Хосока, сжимали и гладили, пуская галимое электричество по венам. – Ты, блять, чертовски красивый, – голос Чонгука, низкий и слишком надрывный, звучал для старшего отдалённо; ему казалось, что он слишком пьян и совершает ошибку, которую невозможно было исправить. И, по большей части, был прав. Младший, жадный до прикосновений, терзал его руками и губами, наконец дорвавшись до того, чего желал столько времени, чувствуя взаимность. Хосок ощущал себя добычей или красивой куклой, которую хотелось заполучить себе из-за красивых глазок и точёной фигуры. Хосок ощущал, как они оба гниют изнутри с каждой секундой, проведённой в такой близости. – Чонгук… Чонгук … – задыхался старший, упираясь в плечи брату и резко вдыхая через нос при прикосновении губ Чонгука к нежной шее. Тот долго посасывал кожу, тщательно вбирал её в себя, чтобы оставить о себе напоминание; чтобы пометить, присвоить, удержать. Ему казалось мало того, что брат отдался ему, позволил терзать, – Чонгук, прекрати, прошу, – из последних сил скулил Хосок, ощущая цепкие руки под своей футболкой: на талии, рёбрах, груди и бёдрах; изнывающее тело охотно поддавалось на любого вида ласки, а Хосока воротило. Он мог ощущать, как тошнота подкатывала к его горлу, как начинало першить изнутри; внутренности дрожали, будто от холода. Уперевшись в грудь Чонгука, старший оттолкнул того сначала несильно, и, не ощутив никаких изменений, встряхнул того. Младший поднял мутный взор на Хосока, будучи похожим на зверя; его руки по прежнему сжимали бёдра брата так сильно, что не было сомнений в том, что на тех останутся синяки. Вновь поднявшаяся за окном буря била ветром в окно, визжала сквозь щели в них. Уродливые тучи заполонили небо, не пропуская ни единый луч света звёзд или луны, жадно напитываясь проливным дождём. Кусты, чуть ли не вчера подстриженные Хосоком, трепетали под тяжестью капель. Ветки деревьев ломались, одурманенные обещаниями ветра. Старший, уперевшись руками в грудь Чонгука, встретился взглядами с братом, крупно вздрогнул и упал лицом на плечо младшего, изойдясь на несчастные рыдания, всхлипами заслушая шум дождя. У Чонгука дрожали руки, которыми он ещё пару минут назад мял тело брата. *** Переждать ночь казалось самой сложной задачей – всю ночь Чонгук не мог уснуть, прижимая к себе Хосока и искренне боясь, что тот уйдёт. Младший то проваливался в беспокойный сон, то просыпался от судороги в какой-либо конечности. Сложно было сдерживать ядовитое волнение в груди от того, что через пару часов Хосок разъяснит всё между ними; почему-то, ему казалось, что это произойдет именно утром: старший поставит турку на плиту, засунет пару кусочков хлеба в тостер и объявит о том, что они разъезжаются. – Я чувствую, как быстро у тебя сердце бьётся, – зашептал Хосок, когда на часах было около пяти утра, – чего ты боишься? – его красивые, ровно очерченные глаза поднялись на младшего, и они встретились взглядами. – Что ты уедешь от меня, – выдохнул Чонгук резко, его брови надломились, будто бы он сейчас заплачет, а губы оказались поджатыми. Хосок молча вздохнул, а потом тонкими пальцами поднялся от груди младшего до его шеи, после обнимая за затылок и чуть притягивая к себе. Его глаза захлопнулись, когда губы коснулись других. Они целовались медленно и были похожи на давних любовников. За окном начинало светать, раздавалось назойливое пение птиц, красиво окрашивалось небо в голубые, белёсые тона. Чонгук притянул старшего за талию, аккуратно перекинул того на себя, чтобы Хосок обхватил его ногами и сжал рёбра. Витражами поплыли перед глазами ощущения и острый привкус похмелья и сигарет. Старший сжимал лицо Чонгука, целовал медленно и мокро; их языки сталкивались, и младший аккуратно повёл вверх по бёдрам Хосока, задирая его футболку и пуская сотни мурашек по телу того. Губы старшего выпустили тяжёлый вдох, и он откинул голову, высветленные волосы пушисто спали с его лба. Он потёрся ягодицами о член Чонгука, ощущая то, как у него встаёт, и туманным взглядом встретил взгляд младшего. – Если мы сейчас переспим, это будет тотальный пиздец, – прохрипел Хосок, чувствуя, как его пальцы переплелись с пальцами брата, – ты это понимаешь? Чонгук провёл горячей ладонью вверх по спине старшего, очертил узловатыми пальцами выступы фарфоровых рёбер; в животе тяжелело, словно он успел съесть кучу бабочек прежде. В его руках Хосок казался податливым, горячим до невозможности, хотя пальцы его отдавали шипящим холодом на коже младшего. Красиво выгнувшись на Чонгуке тело возбуждало; то, как старший смотрел на него сверху вниз с полуопущенными ресницами, острым разрезом глаз. Младший толкнулся вверх, их бёдра встретились, и раздался неразборчивый и не синхронный стон. В комнату проникало всё больше света, Хосок щурился из-за своих волос, он весь был сонный и мягкий, позволяя брату мять и трогать себя там, где захочется. Он загнанно дышал, прежде чем опустить ладонь на член Чонгука в этих его ужасных протёртых джинсах, потерявших со временем свой прежний цвет. Младший откинул голову назад, когда Хосок тонкими фарфоровыми пальцами достал его член и, стараясь не смотреть вниз, провёл по нему пару раз. Чонгуку показалось, что он сможет кончить за пару секунд, ну, потому что это был Хосок, это были его пальцы, его тяжёлое дыхание и его бёдра на ляжках Чонгука. Чёрт, он бы отдал жизнь, чтобы это было реальностью, потому что подушечки на пальцах старшего были ледяные, мягкие, а лицо его было напротив лица Чонгука, и они смотрели друг другу в глаза так, что могло произойти короткое замыкание. Младший целовал Хосока как не в себе, пока тонкое запястье того повторяло механическое движение на члене Чонгука. Было жарко, мокро, неправильно. – Можно… Можно я..? – младший тяжело выдохнул и застонал, когда большим пальцем Хосок обвёл и надавил на головку. – Ну, можно-можно, только помолчи, – фыркнул старший, тут же чувствуя горячую ладонь Чонгука на своей заднице, которая забралась под резинку боксёров и сильно сжала. Хосок в своих действиях был неаккуратен, быстр и слегка груб, будто они куда-то торопились. Он укусил младшего за губу, когда тот потянулся за поцелуем снова, а потом позволил кончить себе в руку с тихим стоном. Чонгук загнанно дышал, пачкая свою толстовку, и смотрел в глаза старшему, который хитро сощурился, внимательно разглядывая лицо брата и его эмоции. – Интересно, ты так же выглядишь, когда дрочишь на меня? – Хосок ухмыльнулся, когда к и без того красным щекам младшего прилила кровь, прежде чем надеть боксёры обратно на него и дождаться, пока рука Чонгука отпустит его задницу. – Ну почти, – неловко выдал младший, медленно приходя в себя и поднимая руку, чтобы зарыться пальцами в высветленные волосы и притянуть Хосока для поцелуя, – иди сюда. Они целовались медленно и тягуче, Чонгук тяжело дышал, а старший гладил его живот под футболкой, словно тот был котёнком. Безумно странная атмосфера повисла в воздухе, пока их рты издавали влажные громкие звуки. – Где твои сигареты? – хрипло поинтересовался Хосок, перекидывая ногу с бёдер младшего и оказываясь снова на матрасе. Чонгук похлопал себя по карманам джинс, а потом оглянулся, осматривая пол в пепле и разлитое вино из кружек. Младший приподнялся на локтях и встал на четвереньки, ощущая лёгкое головокружение от быстрой смены положения и чуть щурясь от света из окна. Он покопошился под матрасом, обнаруживая сначала покоцанную зажигалку непонятного розового цвета, а потом и измятую пачку сигарет, тут же протягивая её Хосоку. – Держи. – Спасибо, – кивнул старший, с шуршанием вскрывая пачку и выуживая оттуда одну сигарету. Он позволил Чонгуку подкурить себе, а потом выдохнул дым прямо ему в лицо. – И тебе спасибо, – хмыкнул младший, подразумевая явно не то, что только что проделал Хосок с дымом. Его взгляд сцепился со взглядом старшего, и повисла странная пауза. – Вообще, – начал Хосок, выпуская изо рта дым, – я позволяю лапать свою задницу только после второго свидания, и теперь ты мне должен как минимум оладушки в постель и как максимум бутылку хорошего вина. Чонгук помолчал, не сводя взгляда со старшего. Комната понемногу наполнялась дымом и запахом не слишком дорогих сигарет. – То есть, я – исключение? – младший хмыкнул, когда Хосок закатил глаза и поднялся с его матраса, направляясь к двери. – Посуда со вчерашнего вечера вся твоя, исключение, – старший обернулся на Чонгука через плечо и чётко ощутил то, как остановилось его сердце на жалкое мгновение от того, как тот тепло и по-дурацки ему улыбался. Он тут же засунул это мгновение в самый потаённый уголок своего разума и вышел из комнаты, наплевав на то, что сигаретами пропахнет весь их дом. С этого момента, не осталось ни единого правила, которое он установил сам внутри себя, которое он не нарушил. И, чёрт побери, ему понравилось то, как Чонгук лапал его задницу. *** Вечернее солнце играло с тёплыми цветами на небе, окрашивало его, будто из скомканной палитры. За свежим ветром из приоткрытого окна приходили шум магистрали и отдалённый говор. Чонгук, усевшись на помотанный жизнью тёмно-синий диван в огромной фиолетовой толстовке с кислотной надписью на английском, отпил пива из стеклянной бурой бутылки. Развалившись рядом и придавив младшего к подлокотнику дивана, лежал Намджун, раскуривая сигарету и жуя жутко пахнущий сыром попкорн, сидел в своей ужасной гавайской рубашке. Он расслабленным взором следил за вертящейся люстрой-вентилятором. – Если я всё правильно понял, – начал Ким лениво, попутно затягиваясь и выпуская дым через нос, – ты разрушил вашу семью, но Хосок тебе за это подрочил? – он выгнул бровь, но не обратил свой взор на младшего. Чонгук чуть нахмурился и немного пьяно откинул голову; он решил пропустить последнюю пару и уйти из университета раньше положенного, чтобы успеть на единственный автобус, едущий до квартиры Намджуна в каком-то новом районе застроек, близ леса. Хотелось навестить старшего спустя долгое время и обменяться новостями, но, похоже его, после этого разговора, будут ждать самокопания. Чонгук отпил ещё пива, горький привкус нефильтрованного остался на языке и осел на губах. – Я думаю, он подрочил мне, потому что хотел мне подрочить, и то, что я сделал за ужином никак к этому не относится, – пробурчал младший; ему было обидно даже думать о том, что Хосок сделал то, что сделал только из жалости, – в любом случае, у меня есть отличный шанс наладить наши отношения. – Под 'наладить наши отношения’ ты подразумеваешь начать спать и тайно встречаться, прямо как в этих отвратительных романах? По типу 'Запретная любовь’ или ‘Любовь против всего мира’, мой отец такое любит – Ким скосился на Чонгука, который на его ворчание захохотал. – Ну, если не ‘Запретная любовь’, то 'Тёмная страсть’ точно, – младший расслабленно улыбнулся, когда Намджун недовольно фыркнул и вдавил пятку в его бедро, заставив Чонгука зашипеть и ударить старшего по лодыжке. – А если после этого он всё переосмыслит и свалит от тебя? Хосок-и хён такой, любит рассусоливать всякое дерьмо, – Ким затушил бычок об прозрачную пепельницу, что стояла на полу, и закинул в рот попкорн, продолжая говорить с набитым ртом, – не советую теперь эту принцессу оставлять одну, и в скором времени ожидать истерику. К слову, ты мне торчишь пачку сигарет. Чонгук закатил глаза и отпил ещё пива, в любом случае ему казалось, что его жизнь начала налаживаться. *** Вечерело, и закатное небо опускалось яркими волнами ближе к горизонту. Солнце чуть слепило глаза, и Чонгук щурился, раскуривая по дороге домой сигарету. Он решил идти от Намджуна пешком, чтобы немного протрезветь и развеять свои мысли. В груди у него приятно и волнительно тянуло, легкая улыбка сама появлялась на губах. С его каштановыми волосами играл тёплый ветер, в голове, казалось, всё уложилось. Едва вернувшись в дом, освещённый лишь закатными лучами, Чонгук не сразу заметил брата, который сидел у телевизора с белой коробочкой еды на вынос и простыми деревянными палочками. – Привет, – Хосок резко обернулся на шум и мягко улыбнулся. Он похлопал по месту на диване рядом с собой и выключил звук у телевизора. Чонгук прошёл вглубь, про себя облегчённо вздохнув, и сел к старшему, подогнув под себя ноги. – Привет, хён, – младший прикрыл глаза, рассматривая то, как красивые черты лица напротив освещались мягким светом телевизора с постоянно меняющимися цветами, – Как на работе? – Неплохо, проблемы с парочкой отчётов, но это всё херня, – пожал плечами брат, и протянул ко рту Чонгука зелёный кусочек, – Будешь? – Намуль? – младший нахмурился, жуя, и поймал на себе взгляд Хосока, что закусил губу и кивнул. Что-то странное было в его глазах, и Чонгуку не нужно было быть гением, чтобы определить, что именно. У дивана стояла откупоренная бутылка чанджу так, будто до прихода брата, старший пытался её задвинуть. – Ты пил? – поинтересовался младший, поджимая губы и разглядывая пьяную улыбку Хосока, который отложил коробочку с едой вместе с палочками и потянулся правой рукой к щеке Чонгука, хихикая, – Чёрт, Хосок, ты стал слишком много пить. – Как неофициально, – надул губы старший, но тут же растянутся в улыбке, пододвигаясь ближе к Чонгуку. Тому эта близость казалась непривычной, слишком долгое время его отталкивали и всячески отгораживались, поэтому внутри образовался узел рядом с Хосоком, всё ещё самоконтроль давил на него, – У тебя тут.., – старший приоткрыл рот, тонким пальцем стирая соус с уголка рта Чонгука и, довольно улыбнувшись, резко поцеловал. Младший спокойно перехватил того за талию, когда, в попытках взобраться на колени брата, Хосок стал падать на диван. Это выглядело забавно, и Чонгук рассмеялся в поцелуй, аккуратно отвечая. Руки Хосока сжали щёки младшего, и он заглянул ему в глаза, улыбаясь и ёрзая на его бёдрах. Почему-то от этого взгляда Чонгук вспомнил то, как около трёх лет назад застукал старшего с его парнем, целующимися и полураздетыми в прихожей. Ему тогда казалось это самым отвратительным, что он мог видеть в своей жизни, даже хуже той белки, что он видел в детстве, которую переехала машина, и её кишки размазались по всему асфальту. После этого у Хосока либо не было отношений, либо он их стал скрывать. Неожиданно старший крепко обнял Чонгука и прижался к нему всем телом. – Помнишь Мин Юнги, с которым я работаю? – глухо спросил Хосок то, что сейчас вообще не имело какого-либо значения, но младший всё равно кивнул, – Он приходил к нам на чай, ещё летом… И трахнул меня на заднем сидении своей ужасно семейной машины, – старший рассмеялся, – Я знал, что ты был дома, и мне было так неловко, что я… Господи… – Не то, чтобы мне очень хотелось знать, что какой-то хер с твоей работы трахнул тебя на нашем заднем дворе, – Чонгук недовольно фыркнул и отвёл взгляд, – или продолжает трахать. – Ты ревновал меня? – Хосок спросил, утыкаясь младшему в шею, и прикрыл глаза. – Я, блять, ненавидел всех твоих ёбырей, – выплюнул тот, – ты скажешь, что они были неплохими, а я скажу, что мне похер. Все эти твои любимые мальчики постарше, – Чонгук звучал по-детски, и пьяному старшему это казалось смешнее, чем было. – Ты обижаешься, потому что ты младше меня? – захохотал Хосок, помогая чужим рукам забраться к себе под толстовку и ощущая то, какими холодными были пальцы брата. Младший фыркнул и оглядел тощее тело брата, останавливаясь взглядом на хитро сощуренных глазах, – Я думал тебе нравился Юнги, вы ведь вместе в видеоигры играли! – Он постоянно шлёпал тебя по заднице, и это было отвратительно, – Хосок рассмеялся над его ухом, а потом поцеловал в подбородок, тонкими пальцами сжимая лицо. Старший чуть выгнулся, когда Чонгук сжал его бока, и выдохнул тому в рот. – Господи, блять, какие же у тебя охрененные руки, – Хосок, казалось, готов был заплакать, – можешь делать всё, что захочешь. – Пожалуй, отнесу тебя ими в кровать, – хохотнул Чонгук, со второй попытки вставая с дивана вместе с братом, который едва держался за него руками и ногами. – Я не допил! – вяло попытался сопротивляться Хосок, но даже его пьяный мозг осознавал, что если Чонгук решил что-то, то сопротивляться не имело смысла. – Алкоголь вреден для здоровья, – отрезал младший, улыбаясь на то, как мгновенно надулся Хосок. – Сегодня пятница! Я хочу отдохнуть! – возмущался старший, разглядывая задорное выражение лица Чонгука, который медленно, но верно поднимался вверх, на второй этаж. – Ну вот и отдохнёшь, поспишь, могу чая с жасмином принести, – младший не унимался, и на его слова Хосок лишь пьяно вздохнул. – Ненавижу тебя, – старший уложил голову Чонгуку на плечо и уткнулся носом тому в шею. – Ну конечно, – кивнул брат и прошёл в спальню Хосока, в которой было распахнуто окно; ветер тяжело играл старыми плотными шторами, идеально застеленная кровать не казалась обжитой. Когда Чонгук попытался уложить старшего, тот крепко вцепился в него и шумно задышал в шею. – Ну же, я просто закрою окно, – постарался успокоить Хосока младший, но тот только замотал головой, – Ладно. Чонгук старался удержать брата и одновременно разобраться с окном, через которое в комнату проникал вечерний холодный ветер. Он чувствовал, как прерывисто дышал в его шею старший, как прижимался к нему и что-то мило бормотал. Чонгук не смог сдержать улыбки и, положив Хосока на кровать, навис над ним, наблюдая, словно за зверьком, пока тот выглядел полностью мягким и податливым, распластавшимся под ним. От старшего пахло алкоголем и едой, он тянулся к Чонгуку и улыбался, стараясь обхватить того ногами и сцепиться лодыжками. – Кукки, – выдохнул Хосок, зарываясь в волосы брата и прижимаясь губами к губам, случайно влажно цепляя подбородок, – не уходи, я хочу, чтобы ты остался. В таком порыве нежности Чонгук почувствовал себя сконфуженно, но всё равно ему стало приятно от того, как старший тянулся к нему и бормотал всякие глупости. Руки мягко очертили талию Хосока под бесформенным пуловером, и младший притянул его в объятья, чтобы тот почувствовал себя максимально комфортно. Казалось, будто сейчас старший был максимально открыт перед ним: то, как мягко он говорил, как доверчиво прижимался к нему, как горячо дышал в шею. Чонгук каждой клеточкой своего тела чувствовал страх сейчас всё разрушить, поэтому замер, когда рука Хосока переплелась с его собственной и мягко направила Чонгука вниз, по грудной клетке и втянутому упругому животу, до верёвочки на растянутых домашних штанах. То, как тяжело и одновременно мягко выдохнул в ухо младшему Хосок, заставило Чонгука сдержанно закрыть глаза и посчитать до десяти. – Хён, нет… – когда младший попытался аккуратно отпустить брата, тот чувственно потёрся носом о его висок, шурша своим бархатным голосом какие-то приятные слова, от которых Чонгук невольно почувствовал себя немного более значимым в жизни старшего, – Ты пьяный, нельзя так, – он мягко улыбнулся и покачал головой, но тонкие и аккуратные пальцы Хосока медленно, по ниточке, управляли его пальцами и распутывали перевязанный на два узла бантик. – Ты не хочешь меня? – нахмурился старший, немного ослабляя хватку и пытаясь выглядеть полностью сосредоточенным на глазах Чонгука, но на самом деле всё, что он чувствовал, были узловатые тёплые, почти горячие пальцы младшего на его теле. – Я хочу, – качнулся Чонгук над братом, опираясь на локоть над его головой и выглядя полностью чудесным, по скромному мнению Хосока, – но ты пьяный, а это нехорошо, ты сейчас собой не… – он не успел договорить, потому что старший резко притянул его к себе, сжимая лицо того обеими руками и влажно прижимаясь губами к губам. В темноте комнаты Чонгук всё равно мог видеть то, как блестели глаза его брата; то, как тот подавался на каждое его прикосновение; и всё внутри него просто не могло остановиться, потому что таким открытым Хосок не был ещё никогда перед ним. Идея остаться сейчас со старшим очень привлекала его, но больше всего не хотелось, чтобы тот об этом потом пожалел, так что Чонгук просто мягко целовал Хосока в ответ, перебирая терпкие от алкоголя губы своими, мягко поглаживая открывшуюся полоску живота старшего. Он мог чувствовать то, какой тёплой и мягкой была кожа брата, как тот вертелся под ним и негромко сопел, не получая желаемого. – Чонгук… Кукки, – захныкал Хосок, ощущая крепкие пальцы у себя на боку под пуловером, которые едва сжимали и массировали кожу; внизу живота уже горячо тянуло, и старший чувствовал себя крайне беспомощно, обнимая брата всеми своими конечностями, притягивая как можно ближе и не давая возможности отстраниться. Не то чтобы Чонгук собирался. Тени переливались на лице Хосока, когда тот жмурился и шевелился, пальцами играя с волосами на затылке младшего, всячески стараясь не дышать слишком тяжело, когда руки Чонгука перешли на его бёдра, несдержанно сжимая и немного шлёпая. Младший рассмеялся, когда брат запутался в штанах, в попытке их снять, и мягко поцеловал его шею, помогая стянуть ткань с тонких лодыжек, потом аккуратно опускаясь на уровень ступней Хосока и позволяя тому медленно погладить себя по щеке ею. Старший мгновенно смутился, ему показался этот жест очень интимным; он видел, как красиво блестел взгляд Чонгука в темноте, когда тот взял один из его пальцев, самый большой, в рот и медленно огладил горячим и влажным языком. Хосок мягко вздохнул, придерживаясь на локтях, чтобы смотреть на младшего, и откидывая голову назад. Он медленно прошёлся холодными пальцами по своему телу, задирая резинку боксёров и поглаживая себя. Его щёки раскраснелись от того, как смотрел на него Чонгук, медленно утыкаясь носом в ложбинку между пальцами, а ладонью оцепляя тонкую лодыжку, мягкими движениями направляясь вверх по карамельной коже. Хосоку, сквозь пьяную дымку, было очень хорошо и горячо, потому что ноги были одной из его самых чувствительных зон, но далеко не всех прельщала возможность их трогать и облизывать, тем более – брать в рот. Младший, горячий и растрёпанный, поцеловал выпирающую косточку на ноге, упиваясь одним видом тихо стонущего Хосока, который немного прогнулся в спине, в попытках уловить как можно больше прикосновений брата. Луна бессовестно стучалась в окно, Чонгук неимоверно медленно поднимался вверх к старшему, что мягко приподнять голову того за затылок и терпко поцеловать. Их языки встретились, и Хосок несдержанно застонал, когда пальцы младшего заменили его собственные, медленно оттягивая крайнюю плоть и стараясь быть не слишком резким, потому что Хосок под ним был слишком податлив и доверчив. Старший нетерпеливо гладил себя под пуловером, сжимал соски и покручивал их. – Сними их, – пробормотал Хосок, когда Чонгук аккуратно поцеловал его в живот, попутно поглаживая внутреннюю часть бедра, – Там… В комоде, третий ящик с бельём, – его речь была прерывистой, так что младшему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять то, о чём просил его брат. – Малыш, я не думаю, что… – Чонгук мог буквально чувствовать то, как вздрогнул и вмиг покраснел Хосок от того, как назвал его младший. – Чёрт, это было неловко и горячо одновременно, – пробормотал Хосок, усмехаясь и приподнимая голову, чтобы встретиться взглядом с братом. – Я могу не… – Мне понравилось, продолжай, – старший прервал Чонгука, дотягиваясь до руки на своём бедре и пьяно поглаживая её, как бы подбадривая младшего. Хосок почувствовал то, как рассмеялся между его ног Чонгук, утыкаясь носом в живот. Минутные раздумья не привели младшего ни к чему, так что он просто стянул боксёры с тонких ног брата, оставляя их у подножия кровати и оглядываясь на того, чтобы рассмотреть во всей красе: Хосок, полностью голый ниже живота, лежал перед ним в пуловере, поглаживая себе по груди и опираясь на локти, чтобы периодически поймать взгляд Чонгука. Он спустился с кровати, чтобы подойти к комоду у распахнутой двери, в проёме которой виднелась лестница, ведущая на первый этаж. В третьем ящике сверху Чонгук обнаружил несколько игрушек разных цветов и размеров под грудой белья, там так же лежали небольшой овальный вибратор, пачка презервативов и баночка со смазкой, но зацепило внимание Чонгука не это. Там, рядом со всем барахлом, под разноцветным нижним бельём, лежал скетчбук младшего, который Хосок забрал у него уже очень давно. В груди сильно заныло, когда он аккуратно проверил сохранность рисунков и понял, что ни одного не было утеряно: всё было цело. Чёрт возьми, ему стало так больно от того, что Хосок всё это время хранил его рисунки у себя: не выбросил, не сжёг, ничего такого, а положил в такое место, в котором, казалось бы, никто не смог бы ничего искать. Чонгук постарался успокоить бурю в груди, мгновенно делая вид, что ничего необычного он не обнаружил, и взял смазку. Ему без конца казалось, что он сейчас совершит что-то не очень хорошее (что, в какой-то степени было правдой), но он предпочёл оставить эти мысли. Хосок мягко рассмеялся, когда брат запнулся о ножку кровати, направляясь в нему, и упёрся ступнёй тому в плечо, мягко сжимая и удерживая на месте. – С этого ракурса ты пиздец насколько красивее, чем обычно, не могу, блять, поверить, что это возможно, – Чонгук нахмурился, его нос забавно пошевелился, и Хосок опустил ногу, наклоняя голову вбок. – Спасибо, – практически трезво улыбнулся старший, – мне… – Только не говори, что тебе такого ещё никто не говорил, я знаю, что это пиздёж, в любом случае, – беззлобно улыбнулся Чонгук, оказываясь между ног брата. – Однажды мне сказали, что я выгляжу как дорогая проститутка, когда я закидывал вещи в стиралку, – Хосок рассмеялся смотря на то, как младший закатил глаза. – Тебе не соврали, – Чонгук предельно нежно провёл носом по внутренней части бедра старшего, который зарылся тонкими пальцами в его волосы, чуть оттягивая. – Заткнись, – выдохнул Хосок вместе со стоном, когда почувствовал, что брат начал ставить засос, мягко затягивая нежную бледную кожу и окрашивая её сначала в розоватый, а после – в чуть бордовый. Чонгук мягко поцеловал свою отметку после и нервно выдохнул, поднимаясь на локтях и встречаясь с мутным взглядом Хосока, который сжал сосок между двумя пальцами и вязко застонал, едва младший встретился своими губами с его в нежном поцелуе. Хосок мгновенно притянул его к себе, тепло обнимая. – Я так привязан к тебе, Кукки, так нуждаюсь в тебе, – старший зажмурился, говоря об этом, и Чонгук обнял его в ответ, ощущая то, как в груди быстро забилось сердце. – Я тоже, – вполголоса ответил младший, аккуратно целуя того в висок и опускаясь руками вниз по бокам Хосока, чтобы погладить мягкие бёдра, – Ты хочешь, чтобы я..? – неуверенно спросил он, отстраняясь, чтобы заглянуть в лицо старшего, который смотрел на него, прикрыв глаза. – Что угодно, ты можешь делать, что угодно, – мягко пожал плечами Хосок, поглаживая руки Чонгука, а потом кладя руку на щёку того и приподнимаясь, чтобы доверчиво поцеловать. Младший ответил немного резко и напористо, сжимая голую внутреннюю часть бедра, – Ты… Занимался гейским сексом до этого? – неуверенно спросил Хосок в поцелуй. – Что? – рассмеялся Чонгук, откидывая голову и открывая старшему вид на свой кадык, – Нет, как-то не выдавалось подходящего момента. Был слишком занят тем, что пялился на тебя половину своей жизни. – О господи, – вздохнул Хосок, – Ну, хоть гейское порно ты смотрел? – младший над ним выглядел развеселённым ситуацией. – Да, я смотрел гейское порно, – Чонгук усмехнулся слишком превосходно для девственника с достаточно немаленьким стажем, – Если тебя так интересует вопрос моей опытности, то могу с уверенностью сказать о том, что имею неплохую теорию в обращении с задницами. И готов применить её на практике, – Хосок под ним закатил глаза и пылко покраснел, потому что о подобном им ещё не доводилось говорить, особенно в таком щепетильном положении. Чонгук погладил старшего по виску, едва тот открыл рот, чтобы ответить чем-то немного пьяным и язвительным, и аккуратно поцеловал, медленно оттягивая его верхнюю губу и ловя тихий вздох. Руки гладили бедро и его внутреннюю часть; младший мог буквально чувствовать дрожь под ним, и это казалось таким интимным, что в груди жгло. Было сложно вкладывать в свои движения меньше фанатизма, потому что Чонгуку казалось, будто под ним лежал кусочек чего-то идеального, чего-то ненастоящего, слишком уж Хосок был потрясающим. Чонгук уткнулся ему в шею, тяжело дыша, и начал коротко целовать, ощущая то, как старший сжал тонкими пальцами толстовку на плечах брата и откинул голову на подушки, прикрывая глаза. Хосок доверчиво обхватил его ногами, позволяя задирать на себе пуловер и целовать везде, где стоит и не очень. Тени играли на лице старшего при смене эмоций, когда Чонгук мягко целовал и водил носом тому по животу, поглаживая мягкие бока. Едва заметные растяжки на бёдрах брата ощущались немного шероховато, но по-прежнему красиво. Чонгук провёл по ним сначала кончиками пальцев, а затем и горячими губами, улавливая на уровне инстинктов мягкий жаждущий выдох Хосока, который медленно зарылся пальцами в его волосы, поглаживая и прочёсывая короткими ноготками. Боясь причинить брату хоть какой-то дискомфорт, Чонгук обходился с ним крайне нежно и постоянно медлил, когда тот ёрзал под ним и без конца бормотал. Возможно, Чонгук слишком близко подлетел к солнцу, и его вот-вот должно было обжечь, ослепить, но на данный момент он просто наслаждался этой теплотой и горячим воском, из которого были сделаны бёдра Хосока. – Чонгук, пожалуйста, Кукки, – вздыхал старший, пальцами впиваясь в подушку за собой и медленно съезжая с неё, будто масляный. Внутренняя часть бедра Хосока оказалась вся в слюнях и витиеватых засосах, что разрослись вплоть до колена, под которое младший в данный момент держал его, пока медленно разогревал смазку на ладони. Несмотря на предельную уверенность в том, что он делает, Чонгук волновался о том, что может сделать брату больно, неприятно, или тому просто напросто не понравится. Но когда первый палец проник в Хосока, тот изогнулся, будто в замедленной съёмке, и мягко выдохнул, нащупывая рукой ладонь младшего на своём бедре, приободряюще поглаживая. – Нормально? – поинтересовался Чонгук, понимая, что у Хосока давно никого не было; внутри него было предельно узко и горячо так, что младшему пришлось сделать пару успокаивающих дыхательных движений. Он не собирался трахать пьяного брата, поэтому деликатно игнорировал то, как сам стремительно возбуждался от старшего, в его руках похожего на пластилин. – Хорошо, – кивнул Хосок, поднимая своей рукой запястье младшего вверх по груди, чтобы тот погладил его. Чонгук мягко улыбнулся, ощущая то, каким горячим старший был под пуловером. Под его ладонью грудь Хосока тяжело вздымалась, чувствовалось то, как быстро билось его сердце, и это подначивало младшего продолжать. Медленно протолкнув второй палец, Чонгук успокаивающе поцеловал внутреннюю часть бедра старшего, принимаясь двигать пальцами внутри, едва заметно разводя их, словно ножницы. Хосок мягко стонал и перебирал постельное бельё пальцами, стараясь держать себя в сознании: усталость и алкоголь давали о себе знать. Его красиво очерченные глаза едва приоткрывались, когда младший задевал кончиками узловатых пальцев простату и бормотал что-то меж его разведённых ног. – Кукки, – мягко выдохнул Хосок, непослушными пальцами перебирая каштановые волосы брата, – приятно. И вот это неразборчивое 'приятно’ Чонгуку так хорошо отдалось по нервным окончаниям, что он нежно уткнулся в живот старшего, тепло целуя в пупок и заставляя Хосока сдавленно хихикать. Младший двигал пальцами без какого-либо темпа, просто стараясь как можно больше услышать стоны изо рта Хосока, который, сам того не замечая, насаживался на них. У Хосока и правда очень давно никого не было, и, если до признания Чонгука он ещё мог себе позволить переспать с кем-то, то после совершенно прекратил всяческие связи. Сначала он думал, что просто сильно переживал за брата, а потом, когда в первый раз кончил, думая о нём, от своих рук, то без ведома закрались мысли о том, что дело в чём-то совершенно другом. И сейчас, лёжа на кровати с Чонгуком между его разведённых ног, всё не казалось таким уж неправильным, скорее рассмотренным с угловатой, отличающейся стороны. Хосока вело. Когда бёдра старшего начали сокращаться от напряжения, Чонгук уложил ноги Хосока на свои плечи, потираясь носом о правую лодыжку и мягко её целуя, одновременно с этим проталкивая третий палец. Он чувствовал то, как тесно было в старшем, но тот не подавал виду, шумно дыша через рот и цепляясь пальцами за всё подряд, в итоге скидывая подушку на пол. – Быстрее, – пробормотал Хосок, напрягаясь всем телом, чувствуя горячее дыхание младшего на своей коже; ему хотелось поцеловать того и очень близко притянуть к себе. Чонгук погладил его бок под пуловером, ускоряя движения и задним разумом волнуясь о том, что, возможно, старший позволил ему это только под влиянием алкоголя, и это не значит ровным счётом ничего. Но Хосок постепенно трезвел – тем более, он выпил не так уж и много, не успел до прихода Чонгука, так что, будучи в ясном рассудке, мог сказать, что за всю свою жизнь не принимал пальцев лучше, чем сейчас. Почувствовав то, как резко напрягся и задержал дыхание старший, Чонгук сменил движения на более мягкие. Хосок откинул голову, ударяясь о спинку кровати, шипя, смешивая с громким стоном и кончая себе на живот. Он плотно сжимался вокруг пальцев младшего, царапал кожу на бедре, не в состоянии отойти от оргазма, и позволял Чонгуку продолжать двигать пальцами. – Тише-тише, – улыбнулся младший, поглаживая кожу на боку Хосока и ожидая момента, когда бы тот расслабился. Чонгук задышал ему в живот, мягко целуя. Старший и правда затих, лишь тяжело дыша. Когда Чонгук поднял голову, чтобы осмотреть того, его глаза были закрыты. Комната погрузилась в вязкую тишину, когда младший вынул пальцы из Хосока и вытер о простыни. Натянуть боксёры на брата оказалось более лёгкой задачей, чем решить, что делать дальше: Чонгук сел на колени напротив старшего и тепло глядел на него, отмечая про себя чудесные растрёпанные волосы и красивые пальцы, ещё сжимающие подушку. В такого Хосока верилось с трудом. – Что делаешь? Пошли спать, – наморщил нос старший, лениво приоткрывая слипающиеся глаза и протягивая руки к Чонгуку. Младший снисходительно улыбнулся, ныряя в слабые объятия и дыша Хосоку прямо в пушистый висок. Казалось, что брат ещё немного и заснул бы, но тот как-то подозрительно затих, поглаживая Чонгука по спине. – Это было хорошо, мне понравилось, – выдал Хосок чуть позже, позволяя касаться себя: младший трогал его плечи, талию и бёдра, цепляясь пальцами то за одно, то за другое, сжимая и растирая. – Хорошо, – кивнул Чонгук, носом падая в ложбинку между шеей и плечом, там, где ещё пахло терпким одеколоном старшего, который не успел выветриться, – В таком случае, будем вынуждены повторить. – Не прельщайся, – фыркнул Хосок, цепляясь за плечо младшего, чуть отстраняя того от себя и хмурясь, – Никому не рассказывай, Чонгук, ты меня понял? – он звучал почти серьёзно, но всё ещё слишком расслабленно. – Ладно, – младший не хотел язвить, потому что понимал, насколько это серьёзно. Его сердце колотилось так сильно в грудной клетке, что Хосок почувствовал это своей ладонью. Старший посмотрел на неё, как на только что обнаруженную часть тела, а потом снова на Чонгука. Что-то такое было в его взгляде, что будто заморозило младшего, не давая пошевелить ни одним мускулом тела. Он начал дышать через рот, когда Хосок чуть нахмурился и перевёл растерянный взгляд в сторону. – Ты… Правда так сильно любишь меня? Как говоришь? – слова, выходившие из его рта, звучали неуверенно и тихо, но Чонгук в пустой комнате слышал их слишком громко, всё ярче ощущая шум биения собственного сердца в ушах. – Глупо спрашивать об этом, – Чонгук облизал пересохшие губы, когда старший снова посмотрел на него, зияя всё той же неуверенностью, так что он выпустил его тело из рук и повалился на спину рядом, глядя в потолок. Он выдержал паузу с полминуты, после чего выдал, – Блять, да, Хосок. Старший медленно обернулся на него, улавливая острую линию челюсти и плотно сжатые губы. В том, как негромкий шум проникал в его комнату, и тени от машинных фар гуляли по потолку, Хосок нашёл своё собственное отчуждение. Он подвинулся к младшему вплотную, обнял его за плечо и уткнулся носом в изгиб шеи, тяжело дыша и чувствуя то, как горячо было внутри. Чонгук чувствовал в этом движении сожаление и теплоту. От этого становилось тошно, и он просто закрыл глаза, оставляя надежду на завтрашний день, в котором его ждали только бесконечный простор и холод распахнутых окон.