mad sounds

Зима — это, знаете, достаточно долго. Очень долго. Даллон чувствует себя так, будто успел состариться и уже начал разлагаться на пыль и гитарные аккорды. Не то чтобы слишком много всего произошло, даже наоборот: все катастрофически тихо и стабильно. Он задвинул свои чувства куда подальше, написал пару идиотских песен, так и не познакомил нормально Алекса с другими своими друзьями. Так ни от чего и не избавился. Таблетки по часам. Много таблеток. Нервный тик. Зато он не забросил гитару снова, как предполагал — за это спасибо Алексу, восхищающемуся его музыкой всё время, даже чаще, чем это делал Райан. Тёрнер был, очевидно, куда более разбит, чем он сам, и Даллон прилагает все усилия к тому, чтобы собрать его заново. Они пишут вместе песни, никак их не называют и нигде не поют. Да и на конкурсы больше не ездят. Да и друзьям Уикс почти ничего не показывает — им с Алекса хватает общества друг друга. Вполне хватает. Не зря говорят, что весна — время перемен. Даллон чувствует что-то странное, когда Алекс пишет, что сейчас приедет, но списывает это на сонливость от своих лекарств и особо не беспокоится. Напевает их песни. Ставит чайник. Переодевает свитер. Он терпелив. Хоть и вздрагивает, когда слышит звонок в дверь. — Привет. — Привет. — Ты один? — Ага. Проходи, — Даллон отходит в сторону, пропуская его в квартиру, и закрывает за ним дверь. — Что-то случилось? — Нет, — пауза. — Не знаю, не уверен. — А что так? Алекс колеблется. — Мне нужно кое-что тебе сказать. — Так говори? — улыбка. Тёрнер как взъерошенный воробушек. Даллон слишком хорошо его знает — будь что-то плохое или серьёзное, его бы огорошили этим с порога. Можно, значит, немного расслабиться. Алекс волнуется. В наступившей тишине Даллону кажется, что он слышит, как у того бешено колотится сердце. Затем тот пересекает коридор и целует Уикса, и теперь ему уже не кажется. Даллон ласково обнимает его за талию, отвечает на поцелуй нежно, осторожно, ласково и гладит по волосам. Алекс краснеет ужасно сильно и не смотрит на него, хотя сжимает пальцами свитер Даллона из-за всех сил, будто иначе ноги не будут его держать. Уиксу хочется смеяться. — Ты не сказал. — Ч-что? — Алекс все-таки смотрит на него. Растерянно. — Ты хотел что-то сказать, я слушаю, Ал. Он издевается. На самом деле издевается. Впрочем, Тёрнер сам виноват — мог бы поцеловать сразу, а не устраивать великую сцену переживаний. Теперь пусть говорит вслух. Вообще, свои чувства полезно проговаривать вслух; они с Даллоном много обсуждали это зимой, когда Алекс думал о плохих вещах слишком много и с непривычки пугался. Сейчас, правда, снова напуган, но есть нюанс. — Я влюблён в тебя, — выпаливает он через секунду, как будто боясь передумать. — Кажется, уже давно. Я даже… даже не мог подумать, что это… на самом деле взаимно, но сегодня мне… помогли, и раз мы оба это чувствуем, то… вот я здесь. Алекс старательно смотрит на свои ботинки. Даллон тихо фыркает, чем вызывает у того искреннее недоумение. — Ал, я в тебя влюбился еще на том конкурсе. После него, возможно. Когда ты заливал эту чертовщину про закат… еще что-то. — Очень нечестно было с твоей стороны не сказать мне об этом. — Да как-то момент не выпадал подходящий. Тёрнер смотрит на Даллона возмущённо. Тот улыбается и протягивает ему руку. — Да брось, ты и сам молчал, дурак. Идем, я заварил твой любимый чай. Они пьют чай. Потом работают над ещё одной песней, как и всегда. Потом Алекс набирается смелости поцеловать его ещё раз, и Даллон обнимает его крепко-крепко и никуда не отпускает. И Даллон отмечает, что эти несколько вещей тоже необычны, но, впрочем, их можно и повторить.