Часть 1
16 марта 2019 г., 16:41
Примечания:
https://vk.com/lyon_jss?w=wall278221559_1062
Feeling all alone without a friend, you know you feel like dying Чувствуя себя одиноко без друга, ты знаешь, что хочешь умереть, Oh, didn't I, didn't I, didn't I see you crying? О, разве, разве я не видел, что ты плачешь? I want you to want me. Я хочу, чтобы ты хотел меня. I need you to need me. Я нуждаюсь в том, чтобы ты нуждался во мне. I'd love you to love me. Я хотел бы, чтобы ты любил меня.
Он спотыкается о совершенно ровную землю и падает лицом вперед. Коленом проходится по траве с землей. Щиплет. Он сжимает зубы, на секунду жмурится, но тут же берет себя в руки и быстро подскакивает. На колене непонятная жижа из крови, грязи и травы. Руслан злобно цыкает. Болит. Едва успевает шаг сделать, как его окликают. Уже звучавший тысячу раз за сегодня этот его голос кричит ему прямо в спину. Выбивает воздух (или сами легкие) и ноги снова подкашиваются. — Э, пацан, так дело не пойдет, не надо бегать по полю с побитым коленом! Руслан закатывает глаза, выпрямляясь полностью. Его плечи на ту секунду опускаются, и сам он буквально мимолётно видит, как парень перехватывает мяч. Руслан смотрит ему в спину. — Пошли, обработаем, — его ладонь кладется на плечо. И Руслану это касание почему-то отвратительно. Ноги подкашиваются, но он успевает спохватиться. — Мне не семь лет, — его голос тихий и едва озлобленный. Он продолжает смотреть на то, как другие продолжают тренировку. Откровенно говоря, Руслан ненавидит этот ебаный футбол. Он вообще всех тут ненавидит, но особенно футбол и их тренера. Его фальшивая забота о них всех — она ничего не значит. Руслану лучше всех известно, что нельзя заботиться и любить столько людей сразу. Некоторые собственного сына за семнадцать лет так и полюбить не смогли, а тут о целой толпе... Ёбаный лицемер. — Мне всё равно, Руся, — он обращается к нему так ласково, так заботливо, что у самого Тушенцова от злости скулы сводят. «Руся». Его вообще никто так не называет, кроме этого тренера. Руся. Русечка. — Рану надо обработать, я не хочу, чтобы у тебя там что-то воспалилось, а меня потом твои родители засудили. От упоминания своих родителей у Руслана всё внутри переворачивается, сдавливается и отдается зубодробительной болью где-то у ребер. Его родителям до пизды. Даже если он умрет прямо на этом поле. Они даже не скинутся на его похороны. Он прямо вот на этом поле и сгниёт. Он скидывает чужую широкую ладонь со своего плеча. Данил — уже давно ставший для большинства учеников «Даней» — хмыкнул, кивнув головой в сторону здания, наблюдая за тем, как Руслан нехотя идет вперед. Он смотрит на него со спины. Его всегда поражали такие мальчишки — худющие, но подкачанные. Крепкие икры, подкачанные бедра, жилистые руки. Руслан тощий-тощий, с длиннющими ногами и узкими бедрами. И один из самых накачанных. Этот контраст Кашина добивал каждый раз, когда он смотрел на Руслана на фоне остальных. Он выделялся. Он был дороже их всех. Своей значимостью чуть больше, чем игрока. — Тебе не стоит вечно думать, что кто-то хочет тебе нож в спину воткнуть, — внезапно говорит Даня, когда ровняется с ним. — Ребят, не стоим, продолжаем! — он чуть повернулся в пол-оборота, махнув рукой и крикнув достаточно громко, чтобы его могли услышать. Руслан лишь шморгнул носом. «Тебе не стоит давать мне советы», — хочет сказать он, но чувством такта он не был обделен. Пришлось молчать. Ненавидеть всех и молчать. Нельзя было сказать, что Руслан какой-то замкнутый уебан, ходящий всегда с недовольным лицом — нет, вовсе нет. Но на двадцатой минуте занятием футболом (который он по-прежнему ненавидел) нервы начинали сдавать и единственное, чего ему хотелось — упасть на это поле, долбануть кулаками по траве и, возможно, даже заорать, чтобы схватившее его напряжение попустило. Но приходилось терпеть. Ради кого? Он не знал. Отец отдал его в эту секцию ещё в шесть. Отцу, в общем-то, похуй, чем там он занимается, но уходить отсюда было равносильно тому, чтобы подписать договор на каждодневный приговор о вечном бубнеже о том, какой он хуёвый и ленивый. Но нет. Он просто не любил футбол. В мед. пункте почти не пахнет лекарствами. Потому что медсестры здесь почти никогда нет, и только изредка прививки делают. Но запах выветривается быстро, поэтому тут даже антисептиком и нашатырем не пахнет. Хоть ключ и был у многих учителей, толку от этого мед. кабинета было мало. Из лекарств тут только самое базовое. Только если на кушетке поваляться да бинтами обмотаться. — Почему у нас никогда не бывает медсестры? — этот вопрос Руслан задаёт скорее риторически и сам себе. С тренером он вообще особо разговаривать не любил. Он его в принципе не любил, в отличие от остальных игроков. Даня был хорошим тренером: из тех, кому действительно важно качество и стремление. Покажет, научит, объяснит. Он даже замечает то, как кто-то разбивает себе колено или локоть — а это вообще-то, по меркам школьных бесплатных тренеров, было на вес золота. Возможно, Даня действительно любил свою работу и учеников. Возможно, ему и вправду нравился процесс, но сам Руслан был настолько далёк от понятия любви к собственному делу, что просто не мог этого понять. — Я не уверен, что она у нас вообще есть, — он равнодушно пожимает плечами, когда открывает кабинет, пропуская его вперед. Пахнет свежим воздухом и даже немного пылью. А от Кашина пахнет какими-то духами и ещё чем-то едва горьким. Собственный запах, наверное, или что-то тип того. От Дани пахнет приятно и хорошо. Когда проходишь мимо него ощущаешь тепло это, запах. Хорошо становится. Но Руслан себе в этом не признается. Он смотрит на него краем глаза, пока он закрывает дверь и ищет базовые медикаменты. Он выше намного, шире в плечах, руки у него мощные. Вообще, вот так, со стороны он меньше всего похож на тренера. Ему, вроде, не больше двадцати пяти, волосы светло-рыжие, медью отливающиеся, всегда уложены. Он выглядел как какой-нибудь модный хипстер. Как постоянный посетитель клубов и человек, который не парится по поводу своего постоянного партнёра. Увидев такого на улице, Руслан бы по-любому подумал, что он немного долбаеб и, возможно, даже мудак. Частично даже злой или что-то около того. Но Руслану прекрасно было известно, что Даня в какой-то степени добрый (но раздражительный до жути) и у него классный юмор. Он, вроде как, любит (или делает вид) каждого своего ученика и прищур у него ласковый. Он красивый, мощный. Охуенный. Со своим чувством юмора и заботой о каждом. Выглядит как человек, которого ты должен называть папочкой, потому что он круто трахается, но на деле, если его так и называть, то только из-за того, что он действительно как отец каждому, кто приходит в эту секцию. Руслан его за это на какую-то степень даже уважает, но по-прежнему не любит. — Ты сегодня вообще будто в другом месте. На разминке вялым был, — Даня говорит совершенно спокойно, пока достаёт антисептик. Руслану едва становится неловко от понимания, что Даня действительно следит за каждым и всё замечает. Каждого и всё. Он заботится, понимаете? А Руслану от этого странно. — У тебя что-то случилось? — он кивает головой на кушетку, чтобы тот сел. На какую-то секунду Тушенцову становится неловко. Один на один с ним был как-то по-другому. Наверное от того, что всё внимание было исключительно на нём. Что он с ним, блять, разговорил — только с ним. Не со стеной. С ним. Пиздец. Бросить равнодушное «ничего» равносильно показать себя как страдающую пизду, которой внимания когда-то недодали (проблема в том, что единственное внимание, которое у него вообще за всю жизнь было — внимание в этот момент Кашина, на этом его опыт заканчивался). Поэтому Руслан говорит: — Да не, не выспался просто, сил нет. Он говорит спокойно и не старается вести себя на «отъебись». Потому что это по-прежнему не тактично и больше похоже на попытку кинуть в лицо своё показушное «мне так всё равно, Господи». Но проблема в том, что Руслану и вправду совершенно всё равно, поэтому ему нет смысла это выпячивать напоказ. — Ты мог бы пойти домой, я не стал бы тебя нагружать, — он выглядит как понимающий отец. Как добрый заботливый отец. Руслан ощущает, как по ребрам острым лезвием скользит легкое чувство зависти. И оно немного болит. Руслан ощущает, как кушетка холодит его бёдра. Как сердце странно подкатывает к горлу, когда Даня подходит к нему, садясь на корточки. Руслан не мог не пойти на тренировку. Делать что угодно, лишь бы сократить время дома до минимума. — Не хотелось пропускать тренировку, потом бы совесть замучила. Руслан врёт. Ему до пизды на эту тренировку. Он просто не хотел сидеть этот час с хреном на улице, смотря видео на ютубе и скуривая пачку сигарет за раз. Так хоть люди рядом. Так хоть, вроде, не очень-то и одиноко (у Руслана нет проблем с общением, но сидя с кем-то тет-а-тет пришлось бы разговорить, а на тренировке можно просто слушать и уже, вроде, нормально). — Это неправильный подход, Руся, — качает головой Даня, прислоняя к марлевой салфетке бутылёк. — Себе нужно давать отдых, иначе ты ебнёшься. Одна из черт Данила — он не стеснялся материться, если ситуация того требовала. Да даже если и не требовала. В принципе, его нельзя было в этом винить. Все в его команде матерились, и даже во время тренировки могли выпалить смачное «блять», поэтому ни для кого не могли стать открытием матерные слова. И это, наверное, тоже было плюсом для Кашина — благодаря его поведению невидимый рубеж, который обычно есть между учителем и учеником, стирался, добавляя общению комфорта. Наверное, это тоже была одна из причин, почему его любили. — Я и так много отдыхаю. Опять врёт. Он не помнит, когда мог спокойно посидеть без вечно грызущего его напряжения и давящей тяжести. Это преследует его. Это не дает ему нормально поспать. Это убивает его. Он болезненно шипит, жмуря один глаз, когда Даня аккуратно касается разбитой коленки. — Сорян, по-другому никак. Даня слабо улыбается, и от этой улыбки Руслана на какой-то момент отпускает всё напряжение. Даже боль эта щиплющая притупляется. Руслан шморгает носом, внимательно наблюдая за тем, как чужие руки заботливо протирают разодранное колено. Болит, конечно, но ощущение чужого тепла — сильнее. Он касается его аккуратно, дезинфицирует, смачивает хлоргексидином и аккуратно забинтовывает. Всё это в абсолютной тишине, едва заметной ласковой улыбкой и сосредоточенным взглядом. В этот момент Руслан понимает, что он завидует. Он завидует любви Кашина к собственному делу. Его забота — чуть больше, чем лицемерие?.. Здесь Руслан не мог утверждать, но ему и верилось в это с трудом. — Прими душ и можешь идти домой. — Я могу ещё про.. — Нет, ты можешь пойти домой, — он покачал головой, складывая медикаменты обратно в ящик. Руслан злобно цыкнул, соскочил с кушетки и быстрым шагом вышел из кабинета, вызвав поражённый взгляд Кашина. Тот на пару секунд подзавис, посмотрел в его спину и, хмыкнув, пожал плечами. Подростки — это вообще так сложно. Черт их пойми. Руслан в раздевалке смотрит на время и, с уставшим стоном, запрокидывает голову назад. Даже полчаса не прошло. Каждая лишняя минута дома — ебанный ад. Туда не хотелось. Ни отца видеть, ни мать. Как и им, наверное, тоже не хотелось его видеть. Он присаживается на скамейку, складывает руки на колени и, опуская голову, натужно выдыхает. У Кашина нет детей, но этим возможным детям Руслан завидует. Он смотрит на перебинтованное колено и что-то щемит у самого сердца. Так болезненно и досадно, что Руслан невольно закусывает губу. Он вообще не помнит, чтобы кто-то ему раны обрабатывал. Всё всегда сам. С самого детства. Он вообще не помнит момента, чтобы мать помогла ему что-то обработать. Даня сидел перед ним на корточках с этой долбанной марлевой тканью — обрабатывал, касался ласково, даже дул иногда, будто забываясь. Кто вообще придумал дуть на раны? Это нихрена не помогает. Он качает головой, доставая из гольфов до колена две сигареты с зажигалкой, кидая их в рюкзак и доставая полотенца. Неудачный день. Неудачная жизнь. Он максимально долго стоит под едва теплой водой в этой пропахшей накипью и ржавчиной кабинке. Колено щиплет. Ногам холодно стоять на голой плитке. Спустя десять минут от холода его начинает колотить и он выключает воду. Бинт полностью промок, но он даже не обращает внимания на это — в любом случае, там всего-то кожа содрана едва, нечего было разводить тот концерт, который развёл Данила. Плюнул, подорожник приложил и пошёл. Вот и всё. Но Руслан смотрит на свое колено и ему это болит. Не физически, оно уже и не щиплет — либо свыклось. Болит сам факт этого чёртового действия. Лучше бы он этого не делал. Лучше бы дал ему подзатыльник за испачканные шорты. Или вообще промолчал — но никак не хватал за руку, волоча в мед пункт. Но никак не обрабатывая эти несчастные царапины, дуя шутливо, с улыбкой этой чертовой — которая Руслану до сих пор болит. Будь проклят этот чёртов Кашин. Он наспех вытирается. Его едва потряхивает от холода. Запихивает небрежно форму в портфель и уходит. На улице оказывается теплее, и он лишь краем глаза смотрит на футбольное поле. Чувство странное продолжает саднить. Он не знал, что это. Да и знать не хотелось. Закидывая портфель на одно плечо, он зашёл на заднюю площадку школы, бесценно садясь на скамейку и доставая те самые сигареты. Сколько он здесь просидит сегодня он не знал. Час, два, три — смотря, как дело пойдет. Сколько видео на ютубе интересных будет. Сколько будет тепло. Сколько ноги замлевать не будут. Винстон блю пахнет для него немногочисленными вписками, после которых он блевал. Пахнет дешевой охотой крепкой — которая всегда его уносила быстро, но после неё он тоже блевал. Но даже там лучше было, чем дома. Сигареты на пустой желудок отзываются тошнотой, и сил уже, кажется, и впрямь нет — его бы не хватило на оставшуюся часть тренировки. Он заходит на ютуб, смотрит уже неизвестно какое по счёту видео и надеется, что этот день вот-вот кончится. (и так каждый день) В десять мир казался ему шуткой. В пятнадцать адом. Сейчас — долбоебизм. В чем был концепт всей этой его жизни он не знал. Что он тут вообще должен делать — тоже. Будто всем раздали свои роли и дали сценарий, а про Руслана забыли. Поэтому он играет траву. Или статую. Или простого потребителя сигарет и покупателя рака легких. Будто все знают свою дорогу, а Руслану просто выключили свет. И он не знает, куда ему нужно идти. И нужно ли вообще идти. Вечер кладется на плечи ласковым холодом, розовым закатом и первыми мурашками от ветра, который ласково не целовал — ударял, скорее. По лопаткам. Зарядка заканчивалась, повер банк тоже. Надо было идти домой. Надо было заползать в свою комнату бесшумно, делать домашку до двух ночи, что-то тихо сожрать на кухне и проснуться с болью в голове. Выкурить на одну чашку кофе две сигареты и понадеяться, что скоро это кончится. Например, его скорой смертью. Без шуток. — Руся? Он подскакивает на скамейке. Этот голос он везде узнает. Да и Русей его никто не называл, кроме него. Он поднимает голову. Даня в спортивных штанах и белой майке. Казалось, он из этого не вылазил. В руках сумка и перекинутая через плечо парка (кофта? Руслан так и не смог понять). Со стороны можно было бы подумать, что он бомж, но глядя на его идеальную прическу и лицо, начинает казаться, что он как минимум продвинутый такой хипстер. Или видеоблогер какой, на худой конец. — Здрасьте — хрипло кидает Руслан, снова опуская взгляд в экран телефона. Не потому, что хотелось показать свою незаинтересованность. Всего лишь из-за того, что ему на какой-то момент стало неловко. — Ты... — он чуть склоняет голову в бок. — На кой хрен здесь сидишь? — Да мы только с другом расстались, сейчас покурю и пойду. Врёт. Опять. Он так привык врать, что скоро начнёт верить в эту свою выдуманную жизнь. И это, наверное, было бы не так уж и плохо, если бы не доходило до стадии психических расстройств. — Угостишь? — он чуть склоняет голову вбок. Его взгляд поедающий. Его глаза чужие и... близкие. Этот взгляд Руслану тоже болит. Его хватает только на слабый кивок, и он достаёт мятую пачку винстон блю и зелёную дешёвую зажигалку. Даня кидает вещи рядом совершенно небрежно и садится близко. Достаточно близко для того, чтобы ощутить запах чистой кожи и духов. Достаточно близко для того, чтобы ощутить, какой он тёплый. Руслан со своими вечно холодными руками даже о собственном тепле только мечтать может. Не то что о тепле рядом находящегося. Ветер не дает нормально закурить. Свою, едва зажженную сигарету он злостно зажимает между зубов, пока из-за ветра за секунду тухнет огонёк зажигалки. — Да тише, не психуй, — Даня зажимает между губ свою сигарету и чуть подается лицом, подкуривая от чужой сигарету. Этот момент, кажется, для Руслана застывает. Их лица рядом. Запах прямо под легкие ударяет. Руслан теряется в пространстве, когда сердце подскакивает к самому горлу и мешает дышать. Проходит несколько секунд, перед тем, как сигарета Кашина зажглась. Он отдаляется в этот же момент, глубоко затягиваясь и выдыхая с неприкрытым удовольствием, прикрывая глаза. Руслан смотрит на него со стороны и на какую-то секунду просто выпадет из реальности, залипая. Кашин красивый, пока курит. В этот момент, когда он выпускает дым и прикрывает в спокойствии глаза. Это было великолепно. Руслан быстро себя отдергивает, поспешно затягивается. Сердце в самом горле. Это нормально? Кто-нибудь, скажите, что это нормально — задыхаться, когда рядом с тобой садится мужик в плечах шире и ростом два метра. Скажите, что это нормально — ощущать каждый удар сердца, когда этот красивый мужик со светлыми волосами, в заходящем солнце медью отливающими, затягивается. Ну, с кем не бывает, да?.. — Я не думал, что вы курите, — неловко бросает Руслан, смотря на свои потертые временем кроссовки. Могут зайти за ничего такой кэжуал. — В смысле? — Ну, спорт, ЗОЖ, всё такое. — Да я не часто, — он стряхивает пепел на асфальт. Руслан замечает, что он смотрит прямо на него. А Руслан, как долбаёб, уткнулся взглядом в свои кроссовки. Но он не мог позволить себе поднять на него взгляд. Ему неловко (но оно хотя бы не болит). — Тогда, когда день хреновый. — А чем сегодняшний день хреновый? — он выдыхает и, набравшись сил, поднимает голову, смотря Кашину прямо в глаза. У него светлые глаза. Невероятные. Идеальная прическа по-прежнему, блять, идеальная, спустя целый день. У Руслана же на голове уже полноценное вороньё гнездо — одному Богу известно, почему никакая птица ещё не решила припарковаться. — Ну, знаешь, сейчас я уже не думаю, что он настолько хреновый, — он внезапно усмехнулся, чуть сощурив взгляд. Руслан непонимающе приподнимает брови. Никакого второго подтекста он здесь увидеть не может. Лишь смотрит на него во все глаза. — А так с утра же на ногах. Пока со всеми набегаешься, туда-сюда... любой устанет, — он пожал плечами, затягиваясь. Руслан не успевает даже рта открыть, перед тем как Даня продолжает: — Ты хорошо спишь? У тебя огромные синяки под глазами в цвет твоих волос. Если не темнее. Руслан понятия не имеет, что там у него за синяки, ему просто внезапно замечается, что этот мир уже не кажется настолько ужасающим. И ему впервые не хочется, чтобы этот день поскорее кончился. Ему впервые хочется дольше, больше... сильнее. Просто стало внезапно спокойно и хорошо. Холода не было. Боли тоже. Даже ветер, казалось, теплее был. А Даня просто сидел рядом, смотрел на него с лёгким прищуром и курил. И этот момент был светлее всей жизни Руслана. — Нормально я сплю. Руслан пожимает плечами. Врёт. Опять. Ложиться ближе к трём, вставать в семь, на выходных спать по тринадцать часов — его тело начинало медленно сходить с ума из-за такого режима сна. Голова всё чаще болела, усталость накатывала чуть ли не с самого утра, и в нём не было сил даже на простую жизнедеятельность. Он практически полностью сбил себе режим сна. Осознанно вредил и телу, и голове собственной — а что ещё было делать? По-другому не получалось. В будние он не мог заснуть рано. Даже если и ложился — не мог. Сил не было, веки слипались, но как только он смыкал их полностью — он видел лишь всепоглощающую тьму. И никакого сна. И так он и лежал. — Врёшь, — он сощурился чуть сильнее, зажимая между губ сигарету и двумя пальцами хватая за подбородок, чуть поворачивая голову к свету. Руслан максимально сильно нахмурился, всем своим видом показывая, что ему не нравятся чужие касания (хотя он опять врал, но уже сам себе). Резко убирать его руку и демонстративно морщиться, он, конечно, не стал. Потому что ему не тринадцать лет, чтобы вести себя как долбанутый ребёнок. Да и, в конце концов, Даня по-прежнему был его тренером, поэтому уважение, даже нехотя, но приходились проявлять. — Таких синяков не бывает от природы. Это от недосыпа, — вполне так твёрдо утверждает Даня, когда убирает пальцы с чужого подбородка. Он усмехается, затягивается и с выдохом говорит: — у тебя бессонница? Руслан чуть попятился от него. Странно было — кто-то впервые с таким напором интересуется этими его синяками от вечно хренового сна. Кто-то впервые с напором лезет в его личное пространство. Руслан мог бы, конечно, про себя подумать что-то там про нетактично, что это не его дело, или ещё что, но он стыдливо признается себе — ему это нравится. Ему нравится, что кто-то интересуется им. — Немного, — сипло отвечает Руслан, потупляя взгляд. Он вообще не знал, что это было. Может, бессонница. А может и нет. Просто накопившееся с годами напряжение не давало нормально спать. Давило на плечи, на сознание, крутилось вечно в голове, жужжало. И от него некуда было деться. Даня покачал головой, потушил сигарету и нахмурился. — К врачу пробовал ходить? — Да я... да скоро пройдёт. Даня смотрит на него пристально, удивленно приподнимая брови. Его взгляд действительно поражен, он чуть клянется голову вбок и говорит: — Скажи мне, как можно настолько сильно забивать на своё здоровье? Ты ведь понимаешь, что новое тебе никто не купит? Твоя молодость не бесконечна. Руслан лишь пару раз моргает удивленно и отводит взгляд в сторону. Он не знал, что ему ответить. Правду он говорить не станет — отвык, а ещё какой-нибудь глупой фразы в голову не лезло. Что он должен был ему сказать? Что он уже отвык от всего этого дерьма типа «заботы о себе»? Признаться, что он с тринадцати, только что и занимается, как самоуничтожением? Что он — сплошная аутоагрессия? Что он ненавидит и себя, и этот ёбанный мир? Что мысли о суициде уже не как тупая заезженная шутка? Что? Он молчит. Он просто молчит, пока Даня на него смотрит. Сигарета в его руках дотлевает, и ему становится не по себе. Его недовольный взгляд лезет к нему под кожу. Ему неприятно. Ему хочется уйти. Спрятаться, ему не комфортно. Это даже было хуже криков родителей. Крики родителей — это даже не Руслану. Это всему миру, окружению, им самим — это их злость на собственную жизнь. А взгляд Кашина — он только Руслану. Никому больше. Он недоволен Русланом на полном серьёзе. Тушенцов это понимает. И это, разумеется, тоже ему болит. Куда ему от этого деваться? Даня тяжело выдыхает, качает головой и совершенно молча уходит, забирая свои вещи. Руслан поднимает голову и смотрит ему в спину. Смотрит до самого конца, пока он и вовсе не скрывается. Ему внезапно пусто и странно. Не по себе. Смутно. Колюче. Почему-то впервые лёгкий налёт чужого разочарования остался на коже въедливым запахом. Оно даже не болит, просто есть. Запахом странным, меткой, печатью — напоминанием. Он тяжело сглатывает и встаёт на недержащих ногах. Хотелось спать. Он устал. У него нет сил. Ему не хочется существовать, понимаете?***
Руслану по-прежнему неловко — даже на следующий день. Сосед по парте тыкает его ручкой под ребро, чуть наклоняется к его лицу и говорит: — Тебе окей? А то ты же вчера на остальную часть тренировки не пришёл. Руслан моргает. Он бы вообще на тренировку не пришёл. Он бы и сюда не пришёл. Если бы его спросили — он бы и не рождался вовсе. Он лежит пластом на этой парте, бесцельно смотря в стену. Ему окей? Ему не окей с того момента, как он только родился — без преувеличений. Но это правда. А правду он никогда не скажет. Он ненавидел этот ебаный футбол. Он ненавидел эту ебаную школу. Он ненавидел этих ебаных одноклассников. И эту ебаную жизнь. Возможно, даже чуть-чуть Кашина — после вчерашнего ему было сложно с этим определиться. У Дани глаза добрые и голос заботливый. Ему страшно за то, что он подпустил к себе хоть на миллиметр ближе, чем надо — теперь он почувствовал это на себе. И хотелось больше. Чрезвычайно больше. Хотелось чужой заботы, внимания — кто знал, что это великолепно? Руслану впервой. И теперь ему не по себе, представьте себе. — Не очень, — качает головой Руслан и, на выдохе, едва глаза прикрыв, добавляет: — сегодня я тоже не приду. Голова болит. — Ты что, серьезно? Ты, да не придешь? — он смотрит во все глаза на его уставшее лицо. — Много волков в лесу сдохло? — он усмехается и кончиком ручки убирает прядь с его лба. Прическа Руслана никогда не отличалась особой укладкой. Иногда казалось, что он собственными волосами вечерами дороги подметает как минимум. — Ну ладно, можешь не отпрашиваться у тренера, я ему передам. — Спасибо, — едва различимо отвечает Руслан и закрывает глаза окончательно. Возможно, он даже подремлет всю переменку и пол урока. Было бы неплохо. Вместо тренировки он курит на заднем дворе школы, вглядываясь в сторону футбольного поля. От греха подальше (Кашина) тушит сигарету окончательно и уходит во дворы. Колено уже не болело. Болела неловкость. Болел налёт после вчерашнего. Теперь Даня ему казался неправильным, и видеть его не хотелось. Нет, ну, хотелось, конечно — но подпускать близко, самому на него заглядываться было... неправильно. Неверно. Так нельзя. Руслан сам себе качает головой, когда садится на скамейку и закидывает ноги на хреново стоящий деревянный побитый жизнью столик. Под его худощавыми ногами тот жалобно проскрипел, но, на удивление, даже не сломался. Руслан смыкает губы в одну плотную линию, складывая руки на груди. Он определённо придет в пятницу. А к пятнице он подостынет. Он просто сейчас как малолетка, которой впервые пацан понравился — первые два дня уверенность, что это самая несбыточная любовь, а на третий уже как-то и всё равно. То же самое и с Русланом. Только тут не любовь. Тут просто человеческое общение — по-доброму. Оно впервые. Оно непривычно. Его хочется ещё. И больше-больше-больше. А больше Руслану нельзя — так он решает сам для себя. Поэтому надо подостыть. Успокоиться. За пару дней оно позабудется, сгладится, и Руслану снова будет совершенно всё равно. Ему совсем нет до всего этого дела. Ему пусто, холодно, ему никак. А в Руслане ведь нет ничего, кроме всепоглощающей ненависти к этому миру. А он ведь пуст — ни жалости, ни сострадания, ни любви. Руслан это как красивенькая праздничная пустая коробка. Это всего-то иллюзия того, что тебе это нужно — но нет, он просто пылится. И ни стремлений, ни желаний, ни будущего у него не было. И это было видно с одного взгляда на него. Недолюбленный, оставленный, выброшенный на берег штормом разочарований, он не хотел видеть хоть в ком-то что-то хорошее. Он тут же привыкнет, привяжется. А сам он, не представляя никакой пользы, не вызовет должного интереса. И так они и окажутся по разные стороны баррикад. Так оно и будет. Так оно и было. Ему всегда одинаково и «не окей». Разве имел ли он прав стремиться к большему? Он не знал. Вечер кладётся на плечи слоем странного отторжения. Чувством неправильности и «не своего места». И в этот вечер Даня не подойдёт к нему, не попросит сигарету, не улыбнётся. Потому что сам Руслан этого не хотел. Проблема, вообще-то, была не в этом. Проблема была в том, что в пятницу его предсказуемо не отпускает. Предсказуемо для всех. Неожиданно для самого Руслана. Хотел бы он верить в собственные силы и повторяющееся на повторе «мне всё равно». Хотел бы он верить в надуманности симпатий к людям и что это невозможно, потому что это — только в твоей голове. А в его голове нет ничего, кроме ненависти к окружающему. Хотел бы он в это верить, только толку от твоей веры, если реальностью бьёт по коленям и ты уже проигравший? А взгляд Кашина для всех одинаково добрый. А его улыбка для всех одинакова любезна. Даня для всех одинаково, но только Руслан как щенок бездомный умудряется углядеть в нём нечто большее и возвышенное. Некие вавилонские сады и неприступные крепости. Что-то большее. Потому что ему кинули кость, а Руслан как шавка, без ласки и нежности, теперь готов бежать до самого дома, глядя несчастными глазами и скуля. Наверное, он бы так и делал, если бы в нём было чуть меньше отчаянности и осознания тупиковости собственной ситуации. Но отчаянности в нём по самое горло — его от неё уже тошнит. И именно поэтому он не собирается ни за кем бежать и выпрашивать ещё одну сраную кость. Он знает — огрызком он не наестся. Этими кусками внимания он только сильнее раздерет свои внутренности изнутри, придёт к ещё большей боли, а в итоге останется ни с чем. Нужно ли это было ему? Нет. — Твоё колено в порядке? Голос Кашина слышится Руслану проклятием. Навечным. Лучше бы он молчал и продолжал дальше всю тренировку штуки шить и курить в сторонке — типа никто не видит. Вообще, кажется, реально никто не видел. Только Руслан — потому что он невольно следит за ним. Чисто для вооружения. Охраны себя и своего собственного пространства. — Конечно. Это всего лишь царапина, — он пожимает плечами, глядя как вся команда столпилась у ворот, а сам усаживается на ровно подстриженный газон. — У тебя всё всегда всего лишь, — он усмехается. Даня видел, как Руслан поправляет белые гольфы. Это движение стоит у самого его горла. А потом он видит, как он достает из этих же гольф сигарету и зажигалку. Сначала это движение тоже отдаётся в нём странном тиснением у самого сердца, потом до него всё доходит, и он говорит: — Руслан, какого хуя?! Тушенцов пожимает плечами и закуривает. Кашин молча наблюдает за тем, как он закрывает зажигалку от ветра, чуть склоняется вниз. Ветер треплет его по растрепанным волосам. Руслан сгибает ногу в колено, опираясь на острое колено локтем. Он выдыхает. — Сейчас же перерыв, — он чуть жмурится от сильного ветра. Ноги болят от усталости. Только половина, но у него уже нет сил. Хочется упасть на эту траву и лежать так до самого вечера. Просто похороните его здесь — ему много и не надо. — Мог бы отойти хотя бы, — он садится рядом с ним. Слишком рядом. Нарушает все возможные и невозможные личные границы и смотрит-смотрит. Будто взглядом раздевает. Касается. Гладит. Руслан отдергивает себя и резко отворачивается. Щёки горят. Блятьблятьблять Нет. Ну, нет, Господи, что угодно, но не это. — Так, пацан, — внезапно резко начинает Даня, даже не называя его по имени, что странно. — Либо ты объясняешь мне причину твоего вялого поведения на последних тренировках, либо я подаю на тебя в суд. Руслан ощущает, как будто что-то внутри расцветает. Теплым весенним теплом по венам — так сладко-сладко. Тепло-тепло. Щемит. Тушенцов говорит: — Да нормально всё. — Ага, ясно, — глубокомысленно кивает Даня, и, вставая, добавляет: — встретимся в суде, парень. Руслан улыбается, вскидывая голову, смотря на него снизу вверх, и щурится от солнца. Затягивается, выдыхает. Даня смотрит на него. На этого мальчишку в этих чертовых белых гольфах, что улыбается, щурится на солнце и выглядит сейчас намного лучше, чем минуту раннее. Даня смотрит. И думает: «какой он красивый». — Даю тебе время до конца тренировки придумать ложь убедительнее. Даня улыбается и отходит от него. Руслан ещё долго сидит на траве с этой дурацкой улыбкой, докуривая сигарету. Все эти слова, вся его улыбка и голос — теплится изнутри. Лучами солнца сквозь кожу проникает. И Руслан от счастья этого странного светится изнутри. Он даже не отдёргивает себя от чувств этих странных. Не ругает себя, не бесится. Просто сидит и наслаждается этим. Это странно и сложно. Непонятно и смутно. Это впервые — этим и волшебно. Чувство странное — принадлежности хоть к чему-то. Оно греет его. Кажется, даже его вечно-холодные руки сейчас теплеют. И жить хочется даже — что так странно для него. Он запихивает зажигалку обратно в гольфы, туша сигарету. Солнце целует в висок, руки гладит, и Руслану отчего-то кажется, что касания Кашина такие же — теплые, ласковые, скользящие. От этой мысли он тоже себя не отдёргивает. Лишь смущается едва, губу закусывая. Был ли смысл бежать от этого? Может он выдумал себе всё это? Внутренние драмы и трагедии? Может, это всё не по-настоящему? Он смотрит, как в его сторону идёт один из знакомых и пытается не думать об этом (о Дане). Встает, отряхивается, выпрямляется, становясь выше на полголовы — Руслан со стороны даже не был похож на свой возраст. Высокий такой, всегда с гордо прямой спиной. Всегда... красивый. Руслан — это красиво. Перекидываются парой слов, и когда начинается тренировка, у Руслана отчего-то появляются силы — он вообще не думал, что они у него отроду есть. Ну, эти, которые про запас, второе дыхание, всё такое. Возможно, его заряжало волнение после разговора с Кашиным. Может, ещё чего. Он не знал. Но чувство теплоты и чего-то ещё, невесомого такого (солнечных поцелуев) изнутри его грели. И всё было нормально. Не было драм, понимаете? Невиданная роскошь. Руслану сложно немного ситуации понимать, когда он собирается уходить домой, но его окликает Даня. Он что, не шутил? Ему и вправду интересно? Это понимание изворачивает Руслана. Ему становится немного волнительно и не по себе. Он не знает, куда себя деть и что ему сейчас ответить. Не правду уж точно — только для Руслана была правда, для остальных эта его фальшивая чужая жизнь, которая, вроде, входила в рамки нормы, была более-менее. Даня издевался? Или что? Руслан ловит себя на мысли, что, возможно, Кашин его и вправду выделяет на фоне других. Он же не с каждым так носится. Не с каждым курит (так думал Тушенцов). Он растерянно смотрит в сторону Данилы. Застывает на месте и хлопает глазами. На улице уже начинает темнеть. Конечно, домой не хотелось, и между домом и Кашиным выбор был очевиден. С Даней комфортно и хорошо. С Даней так, как не бывало ни с кем. Конечно, тут всё очевидно, но это перспектива тет-а-тет одновременно и пугала. По-прежнему пугала своими этими возможными последствиями. Привязаться и не оправдать ожиданий. Самый большой кошмар Руслана. Выдыхая, он закидывает портфель на плечо и на подкосившихся ногах идёт к нему. Выбор был очевиден. И Руслан где-то глубоко внутри радуется тому, что у него вообще, как оказалось, есть такой выбор. — Ну, придумал ложь убедительнее? Он опирается плечом о стену и не отрывает от него взгляда. — Помощь зала?.. — он чуть склоняет голову вправо, закусывая губу. — Не вижу тут никого, кроме тебя и меня. — Вся надежда на вас. — Если ты думаешь, что ты так легко отвертишься от меня, то у меня для тебя плохие новости, — он хитро усмехается, чуть щурясь. — Пройдемся? Руслан на секунду застывает. Он и не хотел от него пытаться отвертеться. Его слова грели. Как будто кто-то обнял за плечи и не отпускал. К себе прижал, по волосам погладил и пообещал, что всё будет хорошо. Конечно, у Руслана были девушки, и его, конечно, обнимали, но те объятья не сравнятся с тем, что эхом отдается от голоса Кашина. Это что-то нежнее, теплее... выше. Только слова. Только голос. Руслану едва хочется от этого убежать. Потому что страшно такое ощущать. Страшно привыкнуть и не оправдать. Он отдергивает сам себя. Нет, он просто хочет прожить этот момент. Совершенно спокойно и без сомнений. —Давайте, — согласно кивает Руслан, расслабляясь от невольно схватившего его напряжения. — Давай, — поправляет его Даня. На деле, Руслан был одним из немногих, кто выкал ему. Многие спокойно называли по имени и обращались на ты, не только из-за того, что сам он выглядел молодо, но и потому, что сам Даня на этом настаивал. Возможно, Руслан бы как-нибудь пошутил, что Даня выглядит там на лет тридцать, поэтому тыкать ему он не может. Но слова не лезли из горла. Его хватило лишь на кивок слабый. Что-то явно пошло не так. Всё было совершенно не так И в этом и была вся роскошь этого момента. Шли медленно, говорили о всяком, Руслан даже из реальности выпал, уже и забыв, что он, вроде как, с тренером. Ведь главное было не это. Главным был комфорт внезапный от его присутствия. От тепла его, от голоса мягкого, взгляда. Он не чувствовал между ними каких-то преград или сложностей. Казалось, что они всего-то хорошие такие друзья и это вполне обычная прогулка. Но нет. Только в факте того, что Руслану по-странному нормально становится, и заключалась вся странность. Хотелось запомнить это навсегда в боязни, что такого больше не повторится. На улице темно. Холодно даже, и Руслан едва парку свою отдёргивает, которая грела всё меньше и меньше. Ночами становилось заметно холоднее, до него даже дойти не могло, с чего такая большая разница в температуре. С одной стороны, конечно, осень, все дела — но днём-то жарко! Куда девались все градусы к вечеру, оставалось для Руслана тайной. — Замёрз? — вкрадчиво спрашивает Даня, останавливаясь у одного из фонарей, глядя на него снизу вверх. — Да немного, — шморгая носом, отвечает он в ту же секунду. На самом деле, не немного. — Всё потому, что ты тощий такой. Вунь, ни жира, ни мыщц. — Мышцы есть! Они весь жир и жрут! — едва обидчиво заявил Руслан, вскидывая голову вверх. Даня слабо усмехнулся, чуть сощурив глаза. — А у меня мышц, думаешь, нет? — Да иди ты, — он устало закатывает глаза, в кулак сжимая кусок парки, сильнее на себя её натягивая, будто поможет согреться. Но, конечно, она уже совсем не помогла. — Я рад, что ты стал чуть живее, — он опирается спиной о фонарный столб, копошась в карманах своей кофты, доставая сигареты. — У тебя что, опять сложный день? — он хмурится едва, смотря на сигареты. — А что, для тебя это обидно? — он приподнимает чуть брови, зажимая между губ сигарету. — Бля, ну, конечно, ты же сейчас находишься рядом с таким крутым мной, боже. Даня смеётся тихо, пряча зажигалку в карман. Между его губ не зажжёная сигарета и он смотрит прямо в глаза. Руслану от этого взгляда внезапно становится неловко. Он перетаптывается с ноги на ногу, смотрит на асфальт и в сторону домов, лишь бы не на Кашина. — Что у тебя в жизни происходит? — спрашивает Кашин, убирая сигарету, вертя в своих пальцах, продолжая смотреть исключительно на Руслана. — Ничего. Обычная жизнь, — он растерянно пожимает плечами, медленно подбираясь взглядом к Дане, стараясь кое-как посмотреть на него. — Сколько врать можно, Руся? — его улыбка внезапно куда-то пропадет, но голос не становится строже. Всё такой же вкрадчивый. В нём уже не было того нажима, что был в нём при их прошлом разговоре. Будто уяснил главную ошибку — на Руслана нельзя давить. Тушенцов молчит. Смотрит куда-то мимо Кашина и молчит, понятия не имея, что он должен говорить. Никто никогда не пытался к нему в душу залезть, узнать, что там как. Все прекрасно верили (или делали вид, что верят) его словам про нормальность. Но Кашину, казалось, был виден он насквозь. И худоба его, и синяки под глазами, и взгляд уставший — он всё это считывал. Всё это понимал. Когда до Руслана доходит этот факт, ему становится не по себе. Но последующая фраза окончательно выбивает у него землю из-под ног. — Думаешь, я не вижу, как ты страдаешь? Руслан теряется и, вскидывая голову вверх, смотрит на него во все глаза. Разве кто-то видит? Разве кто-то замечает? Это нормально? Что ему отвечать? Руслан окончательно растерялся. Сердце билось так быстро, что ему казалось, что становится сложно дышать. Он растерянно оглядывается, будто в поиске суфлёра, который даст ему подсказку. Но суфлёра не было. Меньше всего он хотел, чтобы кто-то знал о всех его болях, неудачах и неправильной жизни. Меньше всего он хотел, чтобы люди вокруг знали, что ему не всё равно. Что ему плохо, неправильно, сложно. Что он слабый. — Мне пора. Он не находит ничего лучше, чем кинуть эту фразу ему под ноги и быстрым шагом уйти. — Эй, постой! Он кричит ему в спину. Но Руслан не собирается останавливаться Пошёл к черту этот Даня. Кого он из себя возомнил?! Кто ему сказал, что он имеет право лезть в душу и пытаться что-то там чинить и узнавать?! Не его сранное дело! А Даня так и остается растеряно стоять, смотря ему в спину. Он мог его догнать, но решил, что лучше этого не делать. Руслан сложнее всякого, кого он знал. Не из-за того, что пытался привлечь к себе внимание, нет. Привлекать внимание — это вообще не про него. Просто Руслан, он... выглядел сломленным. Уставшим, перебитым, загнанным в угол. Несчастный, убитый, проигранный — ему явно нужна была помощь, но он не хотел ни от кого её принимать. Даня хотел бы ему помочь, хотя бы просто выслушать, но Руслан... боялся? Даня не знал наверняка. Но он казался ему таким сломленным и несчастным. Таким убитым, что Даня не мог просто оставаться в стороне, наблюдая, как его фактически безжизненное тело бегает по полю, пиная этот долбаный мяч. Замечать его, смотреть на него со стороны и понимать, что всё не в порядке. Даня не испытывал жалость, но чувствовал сострадание к нему. Его хотелось понять и узнать. Помочь. Протянуть руку. Хоть что-нибудь, но Руслан такой... боящийся. Он не знает, что делать, когда кто-то пытается подойти к нему ближе, узнать, коснуться. Руслан тут же пытается убежать, спрятаться, отгородиться. Руслан боится других людей. Неважно, кого именно — от всякого он отгородится. А что Кашину было делать? Просто делать вид, что всё окей? Он не мог. Руслан лучше всякого. Сложнее. Несчастнее. И этим и притягивает. Его тощая поджарая фигура на футбольном поле. То, как он стоит, смотрит на всех. Эти чертовы белые гольфы и шорты до середины бедра. То, как он смахивает пот и устало валится на траву, опуская голову. Зарывается рукой в волосы свои вечно растрепанные. Это было великолепно. И разве мог Даня вечно стоять в позиции всего-то наблюдателя? Да простит его Господь за его наглое поведение, но он не собирается отпустить его так просто. Не после того, как он видел, каким он расслабленным был с ним. Как успокаивался. Как непринуждённо себя вёл. Даня не слепой и всё видит. Он всё понимает — и видит это его стремление ближе быть, которые для самого Руслана пусть и неосознанное, но видно чересчур заметно. Даня усмехается грустно, закуривает и смотрит в эту темноту, в которой скрылся Руслан. В которой он всегда прячется, не желая выйти к свету. К человеку, который его ждёт. Который ведь даже не опасен. Но Руслан везде опасности видит, поэтому эта темнота горькая ему роднее. И в этом не было его вины. Кашин не тупой и всё понимает. И улыбка его грустная саднит у сердца. Дане больно за Руслана. И ничего он с этим поделать не может.***
Больно. Было больно. Едва уловимо, странным осадком по всей коже — казалось, что даже в органах — но больно. Он корил себя за собственную трусость, неумение держать голову прямо и вечные попытки убежать от того, от чего не стоило. Мимо его глаз мимолётно мелькали странные обрывки собственной жизни: мама, папа, их не-семья, какие-то друзья, бывшая девушка, Даня. На последнем силуэте он сильно зажмуривает глаза, перекатывается на другой бок и, зажимая меж ног одеяло, утыкается лицом в подушку. Дыхание затрудняется, и он ощущает, как его бьёт озноб. Он не хотел никого близко. Он не хотел принимать к себе ничего. Он — сплошное отторжение, непринятие, отдаление. Холодная статуя из вечно холодного железа — не согреть. Не тяни руки — её не примут. Можно было бы стоять около него годами, но твою поддержку так и не примут. Не от злости. От страха. Люди боятся других людей, представляете? Люди боятся отзывчивости и теплоты куда больше, чем темноты и высоты. На страх остаться покалеченным ребёнком, кинутым и обезвоженным, он навсегда остаётся в себе, и когда Кашин тянет руку — он бежит от неё, как от огня. Не на зло ни себе, ни Дане. На опасение за себя, за свою шкуру. У него не было с этим никакого опыта, но были истории других, а прибавлять и так ко своим нескончаемым страданиям ещё что-то не хотелось. Нет. Он сам по себе. Он ни в ком не нуждается. но ему болит. Ему болит попытка убежать от Кашина. От человека, который тянется к нему, который совершенно спокоен и безмятежен. Который за царапины его жалкие беспокоится, по голове треплет. Ему болят все эти попытки, и он мечется по собственной кровати от лёгкой тряски от злобы — на себя, на Кашина, на жизнь. Это всё даже толком в его голове не умещается — вся эта его реальность остолбеневшая. Звук стекла раздается в его комнате слабым эхом. Он напрягается весь в собственной кровати. Ругань, крик. Что-то про коммунальные задолженности и хреновый секс. Руслан замирает в своей кровати и слушает ритм своего сердца наперевес с этими криками. О всех их неудачах и проигрышах. Они вываливаются лавиной грязи. Его тошнит. Он даже не думает особо, когда встаёт, одевается и, забирая телефон с портативкой и ключами, прыгает с балкона. Первый этаж — но расстояние приличное. Но он научился уже прыгать так, чтобы ничего не подвернуть и не удариться. На улице холодно и зябко. Это его успокаивает даже — потому что зябкость эта куда привычнее теплоты (чужой и своей). Он выходит из спального района, не боится наткнуться ни на какое быдло или ещё чего. На деле, он давно ничего не боится (кроме добрых других людей, это неизменно). Он долго ходит по пустым районам, пока не выходит в оживлённый центр. И Питер ещё живёт. Ещё ярко, красиво, не особо людно — но они тут хотя бы есть. Он опирается локтями о поручень, смотря на реку. Ему даже почти не холодно. Оделся чуть теплее. Да и ветер уже почти пропал. С реки почти не дуло. Он долго-долго так стоит. Ни о чем не думает, и эта пустота собственных мыслей его уносит. Успокаивает и не болит. Совсем. Он сливается с шумом города, каждый мыслью он с едва осязаемым шумом. Ночной Питер не многолюден, но тут красиво и спокойнее, чем в пустых районах ночных. Даже этот слабый ветер успокаивает. Он трёт уставшие глаза. Он не хочет домой. На деле, он не хочет никуда. Он никогда никуда не шёл и очень сильно наделся прийти к этому «ничего». Но он всё ещё оставался в конкретном месте, и это не особо ему и нравилось. — Это сама судьба, парень. Мне кажется, тебя она ненавидит! Руслан не дергается. С пары секунд он уверен, что это галлюцинация. Чужой (или лишь частично таковой) голос — лишь иллюзия. К нему никто не может обращаться и звать. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, всегда. Поэтому он продолжает бесцельно пялиться на реку. Тут красиво и спокойно. Пару секунд. Когда тепло чужого тела наполняет его до самого горла, ему тут же становится неспокойно. Сердце забивается быстро-быстро, а во рту тут же пересыхает. Руслан ошарашенно поднимает голову, смотря во все глаза. Пьяный (или не очень) Даня улыбается ему, чуть склоняя голову вбок. От него пахнет женскими духами, алкоголем и сигаретным дымом. И он буквально жмется к нему своим телом теплым-теплым. Обжигающим. Ранящим. — Так, тут не отвертишься, мне похуй, Руслан. Мне ж реально похуй на твои всратые попытки убежать от меня, — он резко хватает его за руку, стальной крепкой хваткой. Этот жест и фраза максимально некрасивые и нетактичные. Руслан хотел бы возмутиться, но его напористость его греет. И касание это — тоже его греет. Про себя он думает, что с ним действительно по-другому не выйдет. Руслан обещает себе, что больше не будет пытаться убежать от него. — Я внимательно слушаю, — он чуть нахмурился, и, не выпуская чужой руки, оперся локтями о поручень. В итоге он просто сжал его руку в своей ладони, грея. Руки Кашина были ощутимо теплее его собственных, поэтому вырываться он не стал даже несмотря на то, что было не особо удобно. — Ты пьян, — сипло отвечает Руслан, не отводя от него взгляда. — А ты будто собрался прыгать в эту реку. Сам подумай: кому хуже? Он смотрит прямо в глаза, и этот взгляд кажется Руслану самым невероятным. Его настойчивость и уверенность. Сила и превосходство. В этой ночи оно совершенно не пугает, нет — только притягивает к себе ближе, греет, защищает. — Всё тривиально, — пожимает плечами Руслан, отводя взгляд от чужого лица к реке. Хотя, конечно, смотреть на Даню одно удовольствие. — Я слушаю тривиально травильную историю, хорошо, — он согласно кивает и, кажется, неосознанно, трёт пальцами чужие оледеневшие костяшки. Этот жест теплится у Руслана под сердцем. — Просто семья не совсем благополучная. Вот и всё, — он пожал плечами и, не удержавшись, щелкнул того по носу, когда он поднёс его руку чересчур близко к своему лицу. Даня улыбнулся. Руслан тут же за ним. Так и стояли. И это было прекрасно. — И это на тебя давит? — Это, мне кажется, на всех давит. Это тяжелее, чем может казаться. Когда тебя ненавидят с самого рождения, трудно принять себя как вполне такую нормальную единицу общества. Даня понятно кивает, не отпуская чужой руки. Он, явно, после клуба — и вместо того, чтобы поехать с какой-нибудь девушкой, он мерзнет на этом мосту, держа Руслана за руку. Разве могло быть что-то громче этих жестов? никакие слова не могли так выразить отношения Кашина к нему, как этот момент. Это было сильнее, громче, ярче. Это было превосходно. — И ты... ушёл из дома? — Я часто так делаю, когда они ссориться начинают, — он пожал плечами, и даже не вздрогнул, когда Даня внезапно прижался своей щекой к тыльной стороне его ладони. Просто всё это было правильно, а Руслану хорошо. Руслан не боится не оправдать ожиданий. Не в этот момент. — Не хочу, чтобы меня задело. Да и... тяжело это всё слушать. — Поехали ко мне? Переночуешь хоть в тепле и спокойствии. Руслан смотрит на него во все глаза. Даня девушкам предпочитает Руслана. Его дыхание сбивается. А Даня смотрит, как ветер треплет его волосы, улыбается глупо и жмется щетинистой щекой к чужой коже. — Всё ведь сейчас в порядке, да? Руслан выпадет из реальности и просто рассеянно кивает. Именно в этот момент всё было нормально. Всё было хорошо и он был понят. Его приняли и хотели обнять. Ему хотели помочь, и собственный страх подойти близко к человеку кажется сейчас таким бессмысленным. А его боязливость, на деле, такая глупость по сравнению с тем, как Даня на него смотрит и как щекой жмется. В этом жесте куда больше интимности, чем можно было представить. Стоя на Неве, они смотрят друг на друга и Руслана и хватает лишь сил на всего-то жалкое: — Поехали. — Растёшь прямо на моих глазах, малой. Руслан цыкает лишь недовольно. Перед тем, как отпустить его руку, Даня на долю секунду переплетает их пальцы, усмехается слабо и достаёт телефон. Этот момент статичным кадром застывает перед глазами Руслана, и тот лишь про себя пораженно выдыхает, но для Кашина он не повел ни одной мышцей на лице. Он каменно спокоен. И ему невероятно тепло. Виновник этого тепла вызывает такси и смотрит на него с пьяным блеском в глазах. Квартира у Кашина красивая, просторная и кажется слишком невозможной на зарплату учителя. Руслан оглядывает её во все глаза, ловя за спиной его смешок. Он не обращает на него внимания, только подходит к скошенному огромному окну. Перед ним ночной Питер, и это так красиво, что на какую-то секунду у него дыхание застывает, и он лишь смотрит на этот ночной город. В доме Дани тепло и пахнет им же и — совсем немного — кондиционером для белья. Руслан облизывает пересохшие губы, и вздрагивает, когда его плеч внезапно касаются чужие руки. — Ты забыл парку снять. Даня стаскивает с него верхнюю одежду, и Руслан будто замирает от этого жеста. Он пораженно к нему поворачивается, смотря во все глаза. Даня вёл себя непривычно и неправильно — по установленным меркам. Но по ощущениям Руслана он вёл себя превосходно. Так, что ему было спокойно и правильно. Не было понятия «тренер» и «ученик». Был Даня и Руслан. Которые смотрели друг на друга в этой полутьме, и это было тепло, правильно и хорошо. Руслан отчего-то был уверен в совершенстве всего происходящего, и, что его страх сейчас действительно был бы безобоснован и ненужным. И ему даже хватает сил, чтобы спросить: — Почему ты так в меня вцепился? Пусть Руслану этот вопрос и казался слишком личным, но на деле он был вполне обоснован. Даня действительно проявлял к нему нездоровый и слишком настойчивый интерес, поэтому Руслан имел полное право спрашивать такое. Даня улыбнулся вкрадчиво, молча отошел к вешалке и спросил: — А ты как думаешь? — Честно, не имею ни единого понятия, — он рассеянно пожал плечами, глядя, как Даня вновь подходит к нему, но сейчас внезапно остановился у кресла, опираясь о него бедром, складывая руки на груди. — Ты на фоне остальных выделился больше всех своим недовольным ебалом. Руслан лишь устало закатил глаза, выдохнув. В комнате было достаточно света, чтобы примерно видеть друг друга, но слишком мало, чтобы точно отследить чужие эмоции. Поэтому Руслану приходилось лишь догадываться о том, какой сейчас Даня, но отчего-то он прямо нутром чувствовал, что тот улыбался. А Даня просто смотрит на него и не видит ничего лишнего. Только побитого жизнью мальчишку, который на поле достает из белых гольфов винстон блю. Он видит этого мальчишку и понимает одну страшную вещь: за него он отдаст что угодно. Просто бывает такое: видишь кого-то и понимаешь что всё, ты пропал. Навзничь. Потому что взгляды у него такие, что под самую кожу лезут, потому что голос его тихо зовет его — он слышит это в отражающемся эхо. Если бы соулмейты и вправду существовали, то, возможно, они ходили бы с какими-нибудь там надписями, красными нитями или, возможно, блевали цветами. От последней мысли Кашину на секунду становится противно: слишком пошло. Но соулмейтов не существовало (по крайней мере в такой теории). Существовало лишь чувство правильности, которое давало ответы на многие вопросы и не нуждалось в уточнениях. Вот просто стоишь ты стоит он вы видите друг друга и в этот миг всё теряет свою ценность. Вот так просто. Весь мир уничтожается, стирается, и тебе начинает казаться, что и жил ты, в общем-то, только ради этого момента. — А если серьезно? — Руслан смотрит ему прямо в глаза. И ему даже не страшно. Ему впервые совсем-совсем не страшно. Находясь с ним один на один, понимая, что каждое их слово заводит еще глубже, плотнее сдавливая руки-кольца на запястьях. Он знал, что сейчас идти назад уже будет некуда. Он уже не сбежит, как от криков своих родителей. За эти пару встреч Руслан понимает одно: от Кашина так просто не уйти. Просто не получится. Потому что он всё знает заранее, понимает и считывает эмоции. Будто он вообще решил за них обоих, куда им там идти и что делать. И Руслан понимает: по-другому с ним не выйдет. С его вечной настороженностью и страхами колючими, его надо прямо руками брать и толкать к нужному пути, периодически или поглаживая, или подзатыльника давая — по-другому дело не могло идти. — Ты мне понравился. Голос Кашина выводит Руслана из скопа своих мыслей, заставляет вздрогнуть и напрячься. — Ты с самого начала выделился на фоне... всех. Я не знаю. Просто заприметил тебя. Ты такой длинный на фоне других, тощий, но подтянутый. Взгляд твой недовольный, ненавидящий — это не могло быть незаметным. И, — он чуть склоняет голову вправо, не сводя с него глаз, добавляя: — ты красивый. Казалось, что Руслан уже не будет удивлён никакой его фразе. Но его последние до ужаса пошлые и избитые слова звучат Руслану как резкий громовой удар за спиной. Оглушающе и отрезвляющие. Резко и некстати. Сердце колотится как сумасшедшее. Но между чередой этих сумбурных сбивающих моментов, Руслан кое-что подмечает для себя: боли нет. Совсем. Будто он выпил обезболивающее, принял тёплую ванну и улегся в совершенно чистую постель в совершенно чистой кровати. И на него этот Даня, на этой кровати, закидывает свои ноги-руки. Обнимает, трется носом о затылок. Вот так это чувствовалось. Как теплая-теплая кровать и теплые-теплые объятья... Дани. Руслан не знал, как его можно назвать. С ним становилось по-странному хорошо и правильно. Он единственный, кто с таким напором решился полезть к нему под кожу. Его даже не оттолкнуло такое обдолбанное поведение Руслана — его вполне можно счесть за защитный рефлекс, и Даня его вполне успешно преодолел. Он не знал, как назвать Кашина, но он знал одно: он — это тёплые-тёплые объятья в совершенной тишине. Вот что такое Кашин. И более красивой метафоры Руслан подобрать не мог. Он искренен считал, что это наивысшая форма похвалы. — А ты странный, — сипло отвечает Руслан. Не отрывая взгляда, смотрит на него. В груди стискивается желание кинуть всё и броситься к нему в объятья. Ощутить, наконец, что это — его объятья. Их интерес друг другу казался таким надуманным, что Руслану было даже совсем немного смешно, но больше — страшно. Так ведь не бывает? Он закусил губу. Осёкся. Нет. Теперь нет места страхам. Он теперь больше не боится. Совсем. И этим вполне можно было гордиться. И удивительно, насколько меняется восприятие мира и насколько легче дышится, когда драмы накопившиеся в один момент исчезают, и тогда ты понимаешь, что вполне можешь жить. Руслану не хочется более умереть. Ему не хочется, чтобы день прошёл быстрее. Он дышит полной грудью. И он впервые наслаждаться этим моментом полностью. И этот красивый-красивый Даня, который держал его за руку на мосту — он смотрел на него прямо сейчас с этой нестерпимой нежностью во взгляде, и Руслану показалось, что он мучился только для этого момента. Все его страдания стоили этого — стоять, смотреть на друг на друга и понимать, что больше нет — совсем не болит. Смотреть друг на друга, ощущать тепло на самых кончиках пальцев и как дыхание спрессовывается у самого горла. Полюбить эту жизнь, прожить момент от каждой мимолётной доли секунды — ощутить её каждым фибром души и понять, что всё оно того стоило. Смотреть друг на друга и видеть бесконечную тишину. Чувствовать её, ощущать, прочувствовать, влюбиться в неё. Руслана внезапно отпускают все его драмы, трагедии и боли. Просто в один момент он выдыхает совершенно спокойно, без стискивающей грудную клетку нытья. — В этом мы с тобой похожи, — Даня улыбается добродушно. И так, что ему хочется, отчего-то, верить. Увидеть друг в друге эту теплоту и спокойствие. Увидеть и понять: я никогда это не отпущу. Ни за что и никогда я не позволю себе отпустить этот уют, комфорт и спокойствие в пределах его голоса и тела. Никогда. Ни за что. И на веки вечные. Их клятва читается друг у друга в глазах, они считывают каждое слово, запоминают, и это отпечатывается где-то глубоко-глубоко внутри. И всё хорошо. — Иди ко мне, — хрипло говорит Даня, не двигаясь со своего места. Руслан смотрит на него во все глаза. Его охватывает легкий мандраж, сердце забивается в ускоренном ритме и всё на секунду темнеет. Даже образ Кашина — и то, темнеет. — Ты, конечно, можешь опять уйти, но я не понимаю, зачем тебе оно надо, — Даня неловко пожимает плечами, на какую-то долю секунды отводя от него взгляд. — Я волнуюсь за тебя. Ты выглядишь просто болезненно. Это не нормально. Я просто хочу... помочь тебе?.. — он говорит это совсем неуверенно. Это так несвойственно ему, но ему и вправду было неловко. — Я могу пообещать тебе, что не сделаю ничего плохого, но ты, конечно, не поверишь мне, — он грустно усмехается. И это улыбка саднит в Руслане укусом странным. Потому что он верит ему. Он может ему верить — он это знает. Дыхание сбивается. Ему не по себе. Не в себе. Он сам не знает, как так получается, что он и вправду идёт. Что он утыкается лбом в его плечо, шморгнув носом. А потом Даня его обнимает. И всё кажется таким неважным. Только объятья его — они и вправду совсем не такие, как другие. Они и вправду нежные-нежные, ласковые и... тёплые. Руслану становится тепло и хорошо. Совсем как дома — которого никогда у него не было. Но, наверное, именно так оно и должно ощущаться — чувством уюта, комфорта и защищённости. Именно это он внезапно ощущает прямо на себе в ту секунду, когда чужие сильные руки его обнимают и прижимают к себе. — Как видишь, атомной войны не случилось, — Даня усмехается ему в макушку. Вот так просто: обнимает и утыкается в его волосы, носом едва трясь. совершенно просто и обыденно, будто они делали это тысячи раз. Руслан не знает, с каких пор объятья кажутся ему настолько интимной вещью, но эти вот касания теплые, то, как он носом к макушке прижимает и руками обнимает — это даже интимнее секса. Это вообще интимнее всего, о чём мог когда-нибудь думать Руслан. Это теплее, откровение... доверчивее. Руслан утыкается лбом в ключичную ямку и обмякает в его руках. Слушает стук сердца его, дыхание тихое, отдалённый шум в здании уходит на третий, а то и четвёртый план. Концентрируется только на звуке его сердца и дыхания — тихом и ритмичном. Успокаивающем. Невероятным. Руслану внезапно хочется спать. На его плече заснуть, за руку обняв, уткнуться носом в шею. И заснуть вот прямо вот так. Ощутить, что всё у него хорошо — и впредь так будет всегда. Насладиться моментом сполна, запомнить каждую секунду. Руслан ощутимо вздрагивает и натягивается в его руках, как струна, когда Даня целует около уха. — Что, слишком резко? Пардон, думал ты бывалый. Даня смеётся. И этот смех, конечно, абсолютно успокаивает Руслана. Он расслабляется, хватка на майке чужой белой чуть ослабляется, и он отвечает: — Нет, знаешь, только девушек за жопы лапал, мужиков под два метра не приходилось. — Кто тебе виноват, что ты только до жопы дотянуться и можешь. — Я ещё расту! Он внезапно выпрямляется, чуть отдаляясь, смотря прямо в глаза. Даня смотрит в ответ. На растрёпанные волосы, щеки красные, взгляд мутный. В общем, всё было понятно. Но когда чужие ладони касаются его щёк, он невольно замирает, выдохнув пораженно. Тут же пытается скрыть свою неловкость за словами: — Ого, кто это у нас такой высокий? — Я клянусь, к двадцати пяти я буду выше тебя. — Если хотя бы до метра восьмидесяти дорастешь, уже неплохо будет. Хотелось бы засмеяться. Но Руслан целует. Сам, первый и очень даже не боязливо. Тянет его лицо на себя, заставляя наклониться, и целует. Неловко, конечно, немного, но ласково-ласково. И губы его обжигают. Руслан доверчиво закрывает глаза, на затылок чуть нажимает. Даня сам ощущает себя мальчишкой, но вовремя берет себя в руки, прижимая к себе ближе, целуя в ответ. Внезапно, становится слишком жарко. Внезапно, горят даже уши, а руки едва дрожат. Внезапно, это было великолепно. Внезапно, Руслан остаётся в живых. Подпускает кого-то к себе близко-близко, под кожу буквально вгоняет иглой — как героин. И не умирает от этого. От касаний чужих, взглядов. Ощущает, как его по волосам гладят, а потом целуют в лоб. Вот так просто. Расслабленно и спокойно целует. И это его тоже не убивает. Лишь внутри будто что-то расцветает и всё кажется таким неважным. — Ты не пожалеешь. Хриплый голос Кашина остается изнутри навечным клеймом. Руслан отчего-то верит. И ему эта вера кажется самой чистой и крепкой. Вера в Данила — как основа. Как попытка воскреснуть. И он знает, что он его не обманет. Всё было так прекрасно. Внезапно, Руслан улыбается. Этот сценарий, который раздали всем, а ему дали лишь белые листы. Эти белые листы — это не роль трав и курящей статуи. Это лишь шанс написать всё самому. Выбрать для себя истинный путь. Зачёркивать. Начинать сначала. У него есть невероятные возможности. Эти белые листы — это его сценарий, который он может написать сам. А Даня обнимает и объятья эти раскрывают понятия дома. Он смотрит ему в глаза и понимает, что чувство это теперь с ним под кожей, вместе с кровью циркулирует. Дом — это не то место, где он прописан (как оказалось). Дом — это объятья Кашина и то, как он в макушку утыкается. Тепло, ласка, уют. И больше не хотелось. Руслан смотрит в его полуприкрытые мутные глаза и видит в них свою маленькую смерть. Остановку сердца и сжигающий жар. Ад — можно было это так назвать, но Руслану слишком очевидно то, что это его счастье. От этой мысли он едва улыбается ласково, поглаживая кончиками пальцев щетинистую щеку. Даня — это его счастье. Егоегоего. Понимаете?.. Это абсолютная тишина. Это чистая кровать. Это то, как он закидывает на него руку. Внезапное чувство удовлетворённости распирает Руслану изнутри. И он прижимается к нему теснее, трётся щекой, целует в уголок губ. И теперь Даня даже про себя поражается тому, как в этом угловатом мальчишке помещается столько щенячьей нежности. Даня зарывается носом в чужие непослушные волосы, которые вечно взъерошенные, целует ласково и глаза закрывает полностью, моментом проникаясь. И совсем ему ничего не надо, кроме этого хмурого мальчишки, который прячет сигареты в этих своих чертовых белых гольфах (которые Кашина каждый раз до исступления доводили). Совсем ему ничего не надо — только ладони эти горячие, только губы суховатые, только дыхание сбитое у шеи. Пусть хмурится, пытается сбежать, матерится, Даня-то теперь знает, что этому недоразумению с разбитой коленкой нигде от него не скрыться. Впрочем, Руслан и не собирался никуда убегать. Его обняли, пригрели, дали возможность поверить. Всё лучшее уже случилось. И это спокойствие в друг друге — обволакивающее. И это спокойствие — то, что они искали. А теперь нашли, и, конечно, они... никогда друг друга не отпустят.
