люби меня, люби

Солнце цвета вываренной тыквы спадает за горизонт. Оно бликует на пушистых барашках, на гребнях ленивых волн, находящих на берег и во мгновение исчезающих восвояси, гладит неровные линии, исчерчивающие песчаный пляж и теряется в спутанных малиновых волосах Чонгука, стоявшего в полости массивной скалы. — Хен, хен! — смеясь, он машет рукой Чимину, решившему не рисковать и не лазать по крутым склонам. — Смотри, как я высоко! — Осторожнее! — предупреждает его тот, — Держись крепче, а лучше слезай. Чонгук, на удивление, не спорит, а весьма смиренно тянет «ла-адно» и, следя за тем, куда ступать, вскоре оказывается на земле. — Пока ты слезал, я успел сфотографировать твою жопку, — как бы между прочим сообщает Чимин. — Сладенькую. — Ну ты и извращенец, хен, — не удержавшись, язвит жертва объектива, а после смущенно бормочет: — Удали. — Ну уж нет, сам виноват. — Это в чем же? — Нечего светить ею передо мной. Ты ведь знаешь... — Чимин переходит на шепот и притягивает к себе младшего. — ... Что мне особенно в тебе нравится. Чонгук чувствует, как его щеки вспыхивают маковым цветом и тотчас прячется в раскрытых ладонях. Чимин против, Чимину не нравится, что он не может лицезреть смущенное лицо его любовника, и он отстраняет напряженные руки, с упоением наблюдая, как тот теряется еще больше. Нет, мурчит он, не прячься, я хочу видеть тебя всего. Он приникает к его губам с жаром первой ночи, их первой ночи, когда Чонгук отдался ему без остатка и получил вдвое больше, когда Чимин взял причитавшееся ему и сделал своим. Их поцелуи долгие и влажные; череда эта становится головокружительной в своей бесконечности, возбуждающей, томительной. Чимин сминает чонгуковы бедра, а тот едва слышно постанывает в приоткрытые губы, трется всем телом. Меж ними все искрит, плавится от напряжения и пыла, становится совершенно невыносимым, но ни один будто не торопится прерывать эту пытку, вероятно, сладчайшую из всех, что есть в жизни. Чонгук не попросит: будет льнуть, как кошка, тепло и нежно вздыхать и позволять трогать себя как легкодоступную девицу в порту, но не нарушит правила игры. Чимин обожает такого Чонгука и будет наслаждаться им до тех пор, пока крепкий член не начнет болезненно ныть от соприкосновения через одежду. Мало, не то, хочу еще, хочу большего. — Хен... — дрожа, произносит Чонгук, и у того срывает все предохранители. Он торопливо стягивает до раздражительного лишнюю одежду с младшего и чувствует, как по спине ссыпаются колкие мурашки от одних только касаний до желанного тела. Такой прекрасный, сладкий, бархатный, персиково-молочный — и весь его. Чимину кажется, будто он держал пятилетний целибат, а не трахал это прекрасное тело прошлой ночью. Впрочем, прежде, чем он успевает предпринять последующие действия, Чонгук вдруг говорит: — Я хочу сам, — и заставляет Чимина осесть наземь, на нагретый песок. Он отнюдь не спешит, хоть и сам доведен почти до предела. Ему просто очень нравятся прелюдии и гладкий твердый член в своем рту. — Черт... — сдавленно шипит Чимин, ощущая снующий язычок на головке члена. — Хочу тебе вставить— Чонгуку не надо повторять дважды. Руки Чимина с обычно не присущей ему несдержанностью сжимают округлые бедра, когда он садится на его член, но не держат темп — его задает сам Чонгук. Тесный, теплый, он чувственно двигается, заставляя Чимина почти рычать от вожделения и все крепче впиваться пальцами. Чонгук вторит ему, постанывая и сбивчиво дыша, ловя воздух ртом и опуская от удовольствия ресницы. — Хен... — жалобно протягивает он, кончая, весь сжимается и в следующий момент его наполняет сперма, горячая, что само солнце, скользящее прощальными лучами по спине. Немногим позже они лежат рядом и Чимин медленными поцелуями осыпает покатые плечи Чонгука. — Отстань, хен, — вредничает Чонгук уже из привычки, нежели потому, что ему это в действительности не нравится. Чимин усмехается: — Невоспитанный мальчишка. Я все думал, чего ты сегодня такой покладистый, ан нет, показалось. Тебя стоило бы наказать за твои дерзости, — он легонько щелкает его по носу. — Например, отшлепать. — Какой же ты извращенец, хен, — отзывается Чонгук, мгновенно рисуя в своем воображении живописные сцены наказаний. Некоторые из них он находит очень даже вдохновляющими.