Ночь мертвецов

      Новый дом сразу не понравился Келли. Все в нем, от блестевшей на солнце черепицы до крепких ступеней крыльца, дышало уютом. Пушистые гривы кленов щедро дарили тень просторной веранде с резными перилами, а роскошные деревянные двери так и приглашали войти внутрь, — и лишь большие мрачные окна никак не вписывались в эту прекрасную картину. Черные стекла, пожирающие солнечный свет, недружелюбно пялились на новых хозяев, и Келли поежилась от пробежавшего по спине холодка и крепче стиснула в объятиях бронзовую урну.       — Нравится?       Вопрос отца прозвучал спокойно, даже несколько безразлично, но Келли знала, что возможен только один ответ.       — Здесь очень красиво, — врать она все же не решилась, затылком ощущая пристальный изучающий взгляд, что пугал ее куда больше черных окон.       Пересилив себя, Келли обернулась к отцу и слабо улыбнулась. Он в ответ лишь дернул уголком рта и скривился, заметив урну. Его ледяные ясные глаза чуть потемнели, как будто предвещая бурю, и Келли поспешила объясниться:       — Мне не хотелось оставлять ее одну, — она погладила прохладный бок урны, словно это могло придать смелости. — Она могла поцарапаться в грузовике, и…       Громкий стук оборвал эти оправдания — Алекс, до того копошившийся с разгрузкой вещей, с силой захлопнул багажник. Отец мгновенно обернулся к нему, и Келли поняла, что брату предстоит очередная выволочка. Она уже не могла вспомнить, обходился ли без этого хоть один день с момента похорон мамы.       Она зашагала к дому, и резкие, тяжелые слова отца утонули в ласковом шуме кленов над головой. Под строгим взглядом черных окон Келли поднялась по ступеням, толкнула дверь и первой шагнула за порог, очутившись в узком светлом холле.       Большую часть мебели отец перевез из старого дома, и Келли почувствовала себя странно, увидев привычные, родные вещи в новой обстановке. И комод, и зеркало, и вешалка, осиротевшие без привычных безделушек или забытых шарфов, смотрелись совсем потеряно среди бледно-желтых стен, и Келли, проникнувшись жалостью, поставила урну на комод, чтобы каждый гость мог прочесть лаконичное «Вероника Донован. Любимая жена и мать».       Пусть это и не придало холлу уюта, но немного успокоило Келли — маленькая хитрость, иллюзия, что мама будет встречать у порога как раньше, когда они с Алексом возвращались на каникулы домой. Ей даже на мгновение почудилось, что она слышит знакомый и тихий голос, зовущий ее — но то, разумеется, был только шум кленов.       Вечер прошел спокойно. Перед ужином Алекс извинился перед отцом, разумеется, предварительно получив свое наказание. Харви Донован был не из тех, кто позволяет своим детям дерзости — у него был четкий свод правил, за нарушение каждого из которых следовало наказание. Конечно, он не перегибал палку, не лишал их еды и не бил почем зря, но сама мысль о том, что расплата неизбежна порой бывала невыносима. Отец ненавидел оправдания, и если новые джинсы Келли оказались испорчены от того, что ее толкнули в грязь, а Алекс получил тройку на контрольной из-за температуры, что ж… Они ведь допустили это, а значит, все справедливо. «Тебе стоило переждать дождь, — говорил отец, наблюдая за тем, как Келли пытается отогреть стертые в кровь пальцы после ручной стирки джинсов в холодной воде. — Когда я рос, мы относились к одежде бережно». Келли послушно кивала, понимая, что она заслужила. Она не злилась на отца — но каждый раз, стоило ей начать стирку или, как в этот вечер, мытье посуды, вспоминала и порой волей-неволей задумывалась, насколько предусмотрительной, по мнению отца, могла быть девятилетняя девочка? Двенадцатилетняя? Пятнадцатилетняя — пусть до этого еще целых два месяца?..       Мама никогда не мешала таким воспитательным методам — подобные происшествия доводили ее до адской мигрени, и она проводила по два или три дня в спальне, а потом еще какое-то время мучилась от светобоязни и даже дома надевала солнцезащитные очки. Впрочем, после того, как они с Алексом уехали учиться в частную школу за полстраны, мигрени отступили — во всяком случае, за все пять лет во время каникул или праздников с ней не случилось ни одного приступа.       Мысли о маме полностью захватили Келли, и в какой-то момент ей стало казаться, что ничего не произошло, не было чертова звонка отца, не было смущенных и жалостливых взглядов подруг, проводивших ее в аэропорт, не было лета в молчаливом опустевшем доме. И вечная улыбка Алекса, типичная для будущего выпускника, не исчезла, как и его шутки — долг каждого старшего брата. Вот-вот все это обернется дурным сном, и мама спустится вниз, подойдет неслышно и тихо скажет…       Прочь отсюда       Голос матери прозвучал прямо над ухом, и Келли почувствовала холодное влажное дыхание на своей шее. Она закричала и, подняв взгляд, увидела в отражении окна над раковиной серый силуэт над своим плечом; мокрая чашка выскользнула из рук на пол. Все еще заходясь криком, Келли бросилась прочь из кухни — и оказалась перехвачена на пороге братом.       — Что такое, Кей? — Алекс положил руки ей на плечи, и Келли почувствовала, как бешеное сердцебиение, отдающиеся в висках тупой болью, понемногу растворяется в его спокойном голосе.       — Мне п-показалось… — она судорожно вздохнула, но кое-как взяла себя в руки. — П-показалось, что кто-то…       Договорить Келли не удалось — за спиной у Алекса вырос отец, накрыв обоих своей тенью. Он едва посмотрел на них — казалось, что все внимание направлено на окно, и на мгновение у Келли мелькнула сумасшедшая надежда на то, что и он видит ту серую фигуру и слышит мамин голос, тихий, но четкий, настоящий, но неживой… Но потом она вспомнила о разбитой чашке и услышала плеск воды — конечно же, она не повернула кран, когда пыталась выбежать из кухни.       — Келли, — голос отца прозвучал устало, а не раздраженно, но его рот снова неприятно дернулся, а между бровями пролегли две грозные борозды-морщины.       — Это не она, это я. — Келли почувствовала, как Алекс подталкивает ее к выходу из кухни. — Я напугал ее. Специально. Думал, что это будет забавно.       Она хотела было возразить, но не успела — отец схватил ее за руку и выставил за порог, закрыв дверь кухни перед носом. Наверх Келли поднималась под неразборчивый, но нарастающий гул его недовольного голоса.       Она бежит по узкому темному коридору и чувствует дыхание своего преследователя. Нужно добраться до двери, спастись из этого дома, но она так слаба и беспомощна! Тьма, что идет по пятам, хватает за плечи, легко отрывает от пола, прижимает спиной к стене, и сильная безжалостная рука смыкается на горле Келли. Она пытается кричать, бьет и царапает руками стену, ломая ногти, пока легкие, сперва с недоумением, а потом с отчаяньем требуют хоть глоток воздуха. Перед глазами пляшут яркие круги, и Келли из последних сил отталкивает сгустившуюся тьму — и на короткое мгновение та отступает, обнажая прячущийся за ней образ.       Келли села в кровати. Воздух обжигал ей горло, в груди саднило. По лицу медленно ползли липкие струйки пота. Она потянулась к ночнику, чтобы развеять остатки кошмара, загнать его обратно в мир сновидений… и глухо вскрикнула, увидев в дверном проеме высокую фигуру, такую же черную и мрачную, как ее преследователь.       Но вот свет вспыхнул, и тьма проема обернулась отцом. Он строго смотрел на Келли — от его тяжелого взгляда воздух будто еще больше сгустился. Ей захотелось спрятаться под одеяло, укрыться с головой, лишь бы не видеть это хмурое лицо, эти сдвинутые брови, неодобрительно поджатые губы; но вместо этого она выдавила слабую улыбку.       — Мне снилось… что-то плохое, — Келли старалась говорить спокойно, но голос выдавал ее страх и беззащитность.       — Тебе нужно снотворное? — отец вошел в спальню, почти вплотную подошел к кровати, и Келли с удивлением поняла, что от него пахнет алкоголем. — Можешь взять таблетки, которые принимала мама.       Келли покачала головой.       — Я в порядке.       Отец пристально смотрел на нее еще одну невыносимую секунду, затем отошел и щелкнул выключателем.       — Тогда надеюсь, что больше ты никого не потревожишь.       Сначала Келли пыталась успокоить себя тем, что ей нужно привыкнуть к новому месту, к новому дому, к шуму кленов по ночам. Но прошла неделя, вторая — а кошмары все не прекращались. Порой она не помнила их, и лишь мокрая от пота наволочка подсказывала, что ночь была беспокойной. Но чаще сны были реалистичными, плотными — она снова и снова убегала от тьмы по узкому коридору, спускалась по лестнице к двери, кричала не своим голосом, звала на помощь… Но все было напрасно, и раз за разом Келли опять оказывалась в удушающих объятьях тьмы, чтобы молить о пощаде и чувствовать, как жизнь медленно оставляет ее тело.       Эти сны влияли на нее, плавно перетекали из мира грез в реальность. Уже к концу первой недели ее стал пугать коридор второго этажа — казалось, что тьма, затаившаяся в углах, вот-вот обретет плоть и форму и бросится за ней в погоню, чтобы в конце концов настигнуть в холле, между зеркалом и комодом. Этот страх часто сопровождался тихим перезвоном часов, оставшихся в старом доме. Келли старалась не обращать на это внимания, обманывала себя, повторяя, что у нее разыгрались нервы.       Но ведь был еще голос матери: второй раз он произнес над ее плечом только одно слово.       Уходи       Келли замерла, напряженно прислушиваясь к хриплому бою часов внизу. Коридор был пуст — ее матери здесь не было и не могло быть, и все это было лишь плодом фантазии… Но только ее окружали ароматы гиацинта и сандала, знакомые с самого детства. Эти запахи были настолько реальны, что вытеснили беспокойный шепот кленов, и мягкий вечерний свет затопил весь коридор и породил узнаваемые образы. Келли видела усталую улыбку матери, ее бледное лицо и тонкие руки, всегда, даже в самую жаркую погоду скрытые рукавами тонкого кардигана. Она сделала несколько несмелых шагов навстречу этой иллюзии, утопая в запахе парфюмерной воды, щекочущей нос. Казалось, сейчас она узнает то, что позволит ей освободиться от кошмаров, сбросить морок, успокоить сердце…       Кто-то крепко стиснул ее предплечье, и Келли вскрикнула от неожиданной боли. Образы рассыпались, испуганно забились в щели, спрятались среди теней от хмурого отца. Его пальцы сжались еще сильнее, и аккуратные, ровные ногти впились в тонкую кожу Келли. Она отдернула руку, пытаясь вырваться из его хватки — но, конечно, ничего у нее не вышло.       — Ты взяла духи матери? — отец не повысил голоса, но в его глазах плескалась ярость — Келли узнавала ее безошибочно. Точно так же он смотрел на соседа, который парковал свою машину напротив их выезда, тем же ледяным тоном разговаривал с опоздавшим курьером, с медлительной официанткой, с нерасторопным коридорным в отеле.       Она знала, что должна сделать — повиниться, попросить прощения, добавить в голос дрожи, сказать, что она больше не будет… Этот рецепт она узнала в семь лет, когда разбила его часы, и с тех пор использовала как своеобразный амулет от его гнева. Пусть будет наказание, но только не крик, не тот взгляд, в котором собирается бесконечная тьма; если все сделать правильно еще только раз…       — Я не брала их, — ее голос не дрогнул: неожиданно для самой Келли в нем прозвучала злость. Она рванулась сильнее, и отец, скорее всего от неожиданности, ослабил хватку и выпустил ее руку, оставив на коже яркие отметины.       Злая гримаса на мгновение пробежала по его лицу, исказила черты почти до неузнаваемости, и Келли почувствовала, как липкий страх сжимает горло.       — Тайное всегда становится явным, — звучный голос отца зачаровывал, отнимал силы. Тихая угроза, звучавшая в нем, тяжестью отдавалась в висках и щекотала шею мерзким холодом. Келли поняла, что признается, расскажет о голосе матери, о запахе духов, а может, даже о кошмарах…       Скрип двери нарушил звенящую тишину между ними, и Алекс показался из своей комнаты.       — Это я, — он смотрел прямо на отца, и хоть в его голосе звучало нужное количество вины, каждое слово звучало как вызов. — Когда мы разбирали ее вещи, я спрятал один флакон. И сегодня… разбил его. Прости.       Отец обернулся к нему. Келли успела заметить, как злость на его лице сменилась удивлением. Он подошел к брату, втолкнул его в комнату, вошел следом и закрыл за собой дверь.       Келли поспешила спрятаться у себя. Она надеялась, что Алекса ждет неприятный разговор и только… Однако свежие синяки, расплывающиеся по ее бледной коже, намекали, что все может обернуться и по другому.       Аромат гиацинтов порождает густую, плотную тьму. Келли отступает от нее, вжимается в стену, пытается спрятаться — но тьма сильнее, и она настигает. Тьма хватает Келли за волосы и швыряет о стену: боль в плече расцветает новыми красками, и кровоточит разбитая губа. Тьма наваливается сверху, забирается в нос и рот, полностью забивает горло, и Келли хрипит, пытается вырваться или позвать на помощь, но тщетно — она слишком слаба, слишком беспомощна, и с каждой секундой только теряет силы…       — Проснись… Келли… Проснись…       Тихий шепот Алекса разорвал кошмар, спас ее из удушающей хватки тьмы. Брат низко склонился над кроватью, и в желтом свете ночника его лицо казалось тревожным и больным.       — Я ведь… не кричала? — Келли, опасливо взглянув на дверь, села в кровати, плотнее укутавшись в одеяло.       — Стонала, — Алекс, ссутулившись, устроился рядом с ней. — Не волнуйся, отец не слышал. Кажется.       Они помолчали, прислушиваясь к печальной песне кленов, которые все трепал и трепал безжалостный ветер. Ночь выдалась безлунной, и в темноте движение листьев казалось волнами бурного моря, раз за разом накатывающими на стекло. На секунду Келли показалось, что со следующим приливом тьма разобьет стекло, схватит ее и утащит за собой, в тот сон, от которого уже будет не проснуться… Она вздрогнула, впечатленная собственной фантазией, и посмотрела на Алекса.       — Ты не брал мамины духи? — спросила она, чтобы заглушить шелест листьев.       Алекс отрицательно качнул головой.       — Он все выбросил сразу после похорон, — его голос дрогнул. — Даже часы. Я хотел взять их, так не разрешил. А мама их любила, помнишь…       — Помню, — прошептала Келли.       Алекс протянул руку и осторожно коснулся ее предплечья там, где багровыми пятнами рассыпались синяки. Прищурился.       — Он случайно, — поспешно сказала Келли, чувствуя, как пружина тревоги все сильнее сжимается в груди. — Я знаю, что он не хотел.       Сейчас, когда кошмар отступил, а брат был рядом, она сама отчаянно хотела поверить тому, что говорила — пусть даже клены за окном шептали ей, что это ошибка.       Сны затягивали ее, и к концу каникул Келли ощущала себя полностью разбитой. Она с трудом просыпалась по утрам, страдая от барабанной дроби пульса в висках и ломоты во всем теле. Ее горло саднило все больше, голос стал хриплым и отрывистым — отец, заметив это, строго запретил ей открывать окно на ночь, а Келли не стала объяснять, что дело совсем не в простуде.       Несмотря на свою усталость, она заметила перемены, произошедшие с отцом за этот месяц — спокойная холодная ярость, читавшаяся раньше во взгляде, жестах и крупной фигуре, уступала место странной тревоге. Порой он вздрагивал за ужином и бросал боязливые — боязливые! — взгляды в сторону холла; в такие моменты Келли так и подмывало поговорить с ним, спросить, слышит ли он бой старых часов… а может, ему чудится что-то свое? Но лишь взглянув на его мрачное лицо с крепко сжатыми челюстями, она сразу отказывалась от этой мысли.       Впрочем, ей хватало и своих собственных миражей. Старые несуществующие часы били все чаще, отмечали теперь почти каждую четверть часа, и однажды вечером Келли почудилось их отражение в зеркале. Она даже обернулась, чтобы проверить, вдруг отец каким-то образом вернул их, пока она была на прогулке? Но стена была пуста, и только дребезжащие мерные удары сообщали дому о том, что сейчас девять часов.       Келли со вздохом повернулась к зеркалу — и вместо своего отражения увидела тонкую фигуру. Несмотря на кровь, запекшуюся на левом виске, и черные отметины на изящной длинной шее, она безошибочно узнала черты матери в посеревшем мертвом лице, с опаской приблизилась к зеркалу — и в этот момент тонкие руки легко скользнули за стекло и сомкнулись у нее на шее.       Келли издала хриплый вскрик и рванулась назад, стараясь сбросить с себя ледяные пальцы. В панике она ухватилась за вешалку и нанесла удар; стекло пошло мелкими трещинами и серая фигура исчезла, оставив лишь воспоминания о липком прикосновении и почти неуловимый запах гиацинтов. Не успела Келли отдышаться, как из гостиной появился отец. Он перевел взгляд с вешалки на треснувшее зеркало и нехорошо усмехнулся.       — Так вот что вы делаете, — медленно процедил он, пока его глаза наливались такой знакомой яростью. — Портите мои вещи, — он вырвал вешалку из рук Келли и бросил ее на пол. — Пакостите. Ломаете.       — Я видела маму, — выпалила Келли. — Маму. В зеркале.       На долю секунды взгляд отца затуманился страхом, но почти сразу он взял себя в руки и шагнул к Келли.       — Мы ведь говорили о том, что врать нехорошо, — он наклонился, крепко схватил ее за плечо, и Келли почувствовала запах виски. — Пойдем. Побеседуем.       — Не тронь ее!       Алекс втиснулся между ними, уперся руками отцу в грудь. Он тяжело дышал, и Келли видела тонкие струйки пота, стекающие от затылка вниз по такой же изящной как у матери шее.       — Не лезь, — процедил отец. — Иди к себе. Пошел!       Его пальцы сильнее сжались на плече Келли, и она всхлипнула от боли, но Алекс ударил отца по руке, заставив ослабить хватку.       — Ах ты… — отец выпустил Келли и, развернувшись к Алексу, крепко схватил его за грудки. — Если ты еще раз, то…       Брат расхохотался, и этот смех был страшнее призрачного боя часов, ужаснее, чем голос умершей матери. Келли замерла, глядя то на безумную улыбку Алекса, то на полное гнева лицо отца.       — И что ты мне сделаешь, чертов пьяница? — четко и громко произнес брат. — Превратишь мою жизнь в ад, как сделал это с ней? — он кивнул на комод, где стояла урна, и в этот момент отец взревел и отшвырнул его к лестнице.       Келли услышала, как Алекс вскрикнул. Отец подошел к нему, ухватил за волосы на затылке, рывком поставил на ноги. Алекс хрипло дышал через рот, прижав ладонь к носу; крупные капли крови скатывались по его губам и падали на светлую футболку. Келли почудилось, что в глазах отца полыхнули алые отблески.       — В машину, — он выпустил волосы Алекса, и тот побрел к порогу, неловко перешагивая через разбросанные куртки и вешалку. — Прибери здесь, — отец взглянул на Келли и вышел, подхватив с пола свой спортивный пиджак.       К большой радости Келли, кровь каким-то чудом не попала на лестничный ковер, и ей удалось быстро справиться с беспорядком. Это помогло отвлечься от мыслей о произошедшем, не вспоминать холодные пальцы матери на своей шее, ярость на лице отца, странные слова Алекса, въевшиеся ей в память.       Ей хотелось дождаться возвращения брата, и она уселась было в гостиной за книгу, — но листва за окном нашептывала что-то утешительное, и Келли поддалась этой странной колыбельной.       Часы отбивают полночь, и тьма клубится по полу коридора, вытекает из всех потаенных углов, собирается в плотную, угрожающую фигуру. Келли медленно отступает к лестнице. Шаги болью отдаются в спине и голове, горло ужасно саднит, и каждый вдох дается с трудом. Но медлить нельзя — тьма сгущается, и Келли уже слышит тяжелые шаги. Она бросается вниз по лестнице, и горячий сухой воздух забивает ее легкие, мешает дышать. Но Келли знает — стоит лишь немного потерпеть, и все кончится, она распахнет дверь и выбежит из этого дома, обретет свободу, наконец сможет вздохнуть полной грудью… Вот-вот ей удастся: она почти у двери!       Тьма настигает ее у зеркала, хватает за плечи, прижимает к стене. Келли отбивается что есть мочи, но не может справиться с крепкими щупальцами, забивающими нос и рот, — они только скользят все глубже и глубже, стремясь добраться до ее легких. Она чувствует сильный запах алкоголя, и ее тошнит. Захлебываясь собственной рвотой с мерзким привкусом желчи, Келли бросает последний взгляд в зеркало — и не видит себя.       На ее месте мать, истерзанная, с лицом, перепачканным кровью, бьется в агонии, что есть силы вцепляется ногтями в плечи и шею плотного широкоплечего мужчины.       И Келли наконец решается увидеть истинное лицо тьмы.       Часы отбили полночь, и Келли проснулась. Песня кленов за время ее сна стала громче, свирепее и опасней. Во рту еще оставался привкус желчи, а к горлу подкатила тошнота. Она не успела даже встать с дивана, и ее вырвало прямо на дорогую обивку, на книгу, на мягкий ковер, и вместе с остатками обеда и желчи из Келли как будто вышел весь страх.       Ведь нет и не было никакой тьмы.       Тяжелый взгляд обжег ее спину, и Келли впервые не содрогнулась от этого ощущения.       — Как Алекс? — спросила она, не поднимая головы.       — Побудет в больнице до утра, — половицы скрипнули, и массивная тень нависла над Келли.       — И что ты им сказал? — она поднялась с дивана, отступила на пару шагов, с вызовом глядя в лицо отца.       — Что еще за вопросы? — он неожиданно ответил ей не злым, а усталым взглядом, и Келли пошла в атаку.       — Ты сказал, что сломал нос своему сыну? — ее хриплый голос сделал этот вопрос почти угрожающим. — Сказал, что швырнул его через холл?       — Что за фантазии, — отец шагнул к ней, и Келли пришлось отступить за кресло. — Твой брат неудачно упал. Ты ведь все видела, не так ли?       — А мама?       — Мама? — он спросил это нарочито спокойным голосом, но в самой глубине его взгляда шевельнулась ярость. Но и это больше не могло испугать Келли — наоборот, только вызвало волну ответной злости, живой, горячей, невыносимой.       — Как умерла мама?       Отец скривился словно от зубной боли.       — Ты сама знаешь.       — Как умерла мама? — Келли осторожно протиснулась между креслом и камином, так, чтобы оказаться ближе к двери.       — Она повесилась, — он произнес это резко и, заметив ее маневр, тоже сделал шаг в сторону.       — Разве? — Келли почти чувствует на своих губах холод, которым пропитан этот вопрос. — А вот она говорит, что ты задушил ее. Сжал горло, закрыл нос и рот и смотрел, как она задыхается, как бьется в твоих руках, — она шагнула назад, пристально глядя в глаза отцу. — Так это ты убил ее, папа?       Лицо отца одеревенело, и в следующую секунду ярость все же выплеснулась из берегов. Он бросился вперед, но Келли была к этому готова — развернулась и кинулась в холл, прочь из этого дома.       Тяжелые шаги отца за спиной только подгоняли ее, и Келли в два счета оказалась у двери, торопливо повернула ключ — раз и второй. Замок послушно щелкнул, и в этот момент отец схватил ее сзади за волосы, развернул легко, словно куклу, и ударил лицом о комод.       Лоб обожгло болью, и Келли почувствовала, как вязкие струйки стекают по щеке. Отец резко дернул ее назад, не давая опомниться, но она успела схватить то единственное, что попалось под руку, и повернулась, чувствуя, как от боли в затылке на глаза выступают слезы. Она поняла, что ошиблась — тьма все же существовала и сейчас плескалась в глазах отца, грозилась вот-вот вырваться наружу, опасная, мощная… убивающая.       Все остатки сил Келли вложила в удар, довольно бестолковый — при замахе крышка слетела с урны, и отца больше осыпало пеплом, чем зацепило этим странным снарядом. От неожиданности он закрыл глаза, и Келли рванулась из его рук, оставив как трофей клочья волос.       Отец закричал — но не яростно, а испуганно, и Келли услышала треск стекла. Она торопливо толкнула дверь, и аромат гиацинтов смешался с ночным воздухом, вырвавшись за порог вместе с ней.       Крик отца за спиной перешел в хрип, а потом в сдавленное глухое бульканье. Перед тем, как захлопнуть дверь и окончательно освободиться, Келли все же посмотрела — и это было самое прекрасное, что она когда-либо видела. Отец стоял на коленях перед хрупкой серой фигурой, а вокруг него клубился пепел, складываясь в длинные извилистые щупальца. Они легко проскользнули в нос и открытый рот, обвились вокруг шеи. На мгновение Келли встретилась взглядом с отцом, и увидела, что в его глазах больше не было тьмы.       Ведь она уносила ее с собой.

***

      Голос Роланда стих, и некоторое время в гостиной был слышен только треск свечей да мерный стук — Игон в глубокой задумчивости барабанил пальцам по столу, отбивая какой-то ритм.       — Однако, — наконец заговорил Гарретт, — это не совсем то, чего ждешь от рассказа про жу-уткий дом.       — Смотря что считать жутким, — не согласилась с ним Кайли. — Ведь вся соль не в мстительном призраке, правда, Роланд?       — Конечно, — печально подтвердил тот. — Совсем не в нем.       — Многовато нестыковок, — усмехнулся Эдуардо. — Копы ведь не такие уж тупые, так почему этот мистер Синяя Борода гулял на свободе?       — Потому что это не детективная история, гений, — закатил глаза Гарретт. — Если есть рассказ получше — валяй, а мы послушаем.       Эдуардо откинулся на спинку дивана, довольно потирая руки.       — Будет вам un cuento*, — он произнес это с улыбкой, но продолжил уже серьезно: — Я расскажу вам о Марии Веларде — женщине, решившей, что ей под силу обмануть саму Смерть… *un cuento (исп.) — здесь: сказочка