Играть по правилам

«Я все сделал правильно», говорит себе Игорь, смотря на собственную фотографию рядом с заголовком «Обращение к болельщикам». «Я все сделал правильно» - повторяет мысленно, когда телефон начинает раскаляться от звонков и сообщений. Сотнями смахивает с экрана уведомления, сбрасывает входящие с левых номеров, односложно отвечает тем, кого знает. И ждет, ждет, напряженно ждет, как мантру твердя свое «правильно». «Вся моя жизнь – в клубе ЦСКА». Это привычно. Это надежно. Это потому, что надо кормить семью. «С каждым годом становится все труднее играть на два фронта». Это стабильность, опора, родное гнездо, краеугольный камень. А сборная? Изменчивость. Вызов. Стихия. Стремление. Мечты. Общие на всех. Общие с ним. С Артёмом. - Ты соврал мне, - тяжело, больно бьет в ухо из трубки. Игорь устало хмурится, прикрывая глаза, трет переносицу. - Я тебе не врал. – Он действительно не врал, просто не сказал всей правды. - Да ладно, нахуй? - у Артёма в голосе свинец, штормовая угроза. - Конечно, ведь это же не ты не далее как месяц назад клялся мне, что с твоим коленом все в порядке! – Артём возмущен. Артём переживает. – Ты говорил, что все норм, что сможешь играть! - Я могу играть, – Акинфеев измученно вздыхает. Он знает, что не сможет объяснить. Не по телефону. Не сейчас. «Игорь, ты же сам все понимаешь». - Тогда какого…?! – громыхает у самого уха. Дзюба осекается, тяжело дышит, ожидая ответ. В его дыхании рокот бури. Он сам воплощенная стихия. Воплощенное всё, чем всегда была для Игоря сборная. Была и есть. «Ты сделал очень много для страны, мы это ценим, но всем нам рано или поздно приходится выбирать». Он закрывает глаза и видит на изнанке век текст заключения из немецкой клиники. «Ты профессионал и должен уметь расставлять приоритеты». И прохладные деловые улыбки на лицах Бабаева и Гинера. «Ты же знаешь, каковы правила». - Тём, пожалуйста… Давай потом. Не сейчас. Не по телефону. – Игорь так редко его просит о чем-то. Он знает, что должен объясниться, что им предстоит серьезный разговор, но… сейчас у него нет сил. Он не понимает, как пережил этот день. Он устал едва не до слез. Он не выдержит, если Тёма решит с ним сейчас ругаться. Он… он, блять, сломается просто. Тёма, нет. - Нет, Игорёк, - это ласковое имя, выплюнутое обвинительным тоном, слишком болезненно режет слух, - сейчас! Сука, я про твой уход от журналистов узнаю, это нормально?! Объясни что-нибудь, имей ко мне хоть каплю уважения. В его словах раскатами гнев и обида, буря вибрирует в трубке так, что та раскаляется, и Игоря обжигает. Игорь не выдерживает. - Блять, Дзюба, ты сам не пробовал к кому-нибудь кроме себя уважение поиметь? Что ты доебываешься? – шипит он в телефон, ощерившись дикой кошкой. - Тебя, сука, просят не лезть! По-человечески! – шипение сменяется низким рычанием. – Но тебе похуй! - Мне не похуй, я… - как от пощечины, вскидывается Артём на том конце. - Нет, тебе похуй! – орет Игорь, окончательно слетая с тормозов. – Тебе насрать, что я чувствую, каково мне сегодня, вообще на все, кроме себя! Останавливается перевести дыхание и слышит в динамике уже не грозовую тишину - задушенное дрожащее молчание. От него сжимается сердце, но сейчас этого мало, чтобы переломить вратаря. Он слишком зол, слишком раздраконен. - У меня завтра Реал, - бросает он в смолкшую трубку. – Потом поговорим. И через секунду: - Спасибо, что пожелал удачи. Пикает отбой, и телефон летит в стену. *** «Я все сделал правильно», крутит он у себя в голове весь последующий день. Телефон все еще регулярно взрывается упоминаниями и уведомлениями, он прокручивает их, стискивая гаджет до хруста пальцев, но не видит ни строчки от контакта со знакомым ником. «Я все сделал правильно», талдычит он себе на базе, в автобусе, в раздевалке в «Лужниках». «Правильно» - стискивает зубы, ловя грустный взгляд вызванного в сборную Марио. «Правильно?» Нервы на пределе, искрят, как высоковольтные провода. К концу матча с Реалом напряжение достигает апогея. На шестой дополнительной минуте при официальных четырех двое «сливочных» грубо толкают Родриго, тот падает своему вратарю прямо под ноги. Судейская сволота и не думает свистеть, и Игорь срывается. Перед глазами словно падает пелена. Он орет на арбитра, не обращая никакого внимания на отчаянные миротворческие порывы Марио, и даже не сразу осознает красный цвет поднятой румыном карточки. Трибуны кричат его имя. Он вяло аплодирует им в ответ, смотрит на перепуганного – глазищи по чайному блюдечку – Гошу Кырнаца на бровке, вспоминает про грядущую игру с «Ромой» и думает, что хуже быть уже не может. На следующий день, смотря по ТВ трансляцию встречи Зенита со Славией, понимает: сука, может. Артём на поле сам не свой. Его плечи ссутулены, движения замедлены. На действия сокомандников он реагирует невпопад, теряет мяч, проигрывает верхи. Комментаторы отпускают шпильку за шпилькой по поводу его игры, и Акинфееву хочется их обоих немножечко придушить. В какой-то момент на картинке с ближней камеры он видит Тёму крупным планом – лицо осунулось, жесткие горькие морщины прорезали лоб, глаза потухшие. Игорь все понимает. Игорь ненавидит себя. Игорь подрывается с места и как был несется в аэропорт, забывая вырубить телевизор. *** Маршрут до этой квартиры выучен наизусть, до шага. Ключи – неприметная связка – всегда с собой, в сумке на самом дне. Игорь сглатывает, оказавшись под дверью. Артём здесь, он знает. Ждет его. Замерши средь прихожей, учуяв своего вратаря еще раньше, чем повернулся в замке ключ. Хлопок двери, и они друг против друга. Глаза в глаза. - Тём… - Привет. Сейчас им не нужно слов, чтобы понимать друг друга. Взгляды и измученные, потемневшие лица говорят обо всем. Кричат о невыплеснутой боли и отчаянной, до зуда в пальцах и до соли в глазах, потребности прикоснуться. О том, как тяжело дались им обоим эти пара дней. Они одновременно шагают друг к другу. - Прости меня, - синхронно звучат из сомкнувшегося кокона объятий два голоса. Хрипло, как после рыданий, как после разлуки длиной в несколько лет. Так, будто они повзрослели. Хотя, может, так и есть? Ведь с последнего раза, когда они виделись, произошло столько, что хватит на целую жизнь. - Прости, - повторяет Игорь, упираясь лбом Дзюбе в плечо. Поднимает голову, настороженно ищет любимые глаза. – Прости. Знаю, я должен был сказать. Но я не смог. - Ты прости, - шепчет нападающий в ответ. Я должен был понять, подумать, как тебе тяжело. Тяжелее, чем мне. Силы, чтоб оторваться от родного тела, раздеться и дойти до комнаты, находятся лишь спустя несколько минут. Старый диван, помнящий слишком многое, жалобно скрипит под весом двух мужчин. Артём – привычно – садится слева, опускает взгляд на покорившую сердца миллионов ногу и было тянется, но убирает ладонь, так и не коснувшись колена. Словно сломать боится. Или… или словно брезгует. Ты же не брезгуешь мной из-за моего решения? - Объяснишь все-таки? – хрипит вполголоса. - Все банально, - Игорь поджимает губы. – Сустав работает, играть я могу. Но связки рассыплются в течение года-другого, если не… нормировать нагрузки. Ловит его взгляд своим. Впервые на его памяти лицо Артёма нечитаемо. Не выражает ничего, кроме ожидания продолжения фразы. Ты же меня не возненавидел? - Тём. Я должен был выбирать. - И ты выбрал клуб. Дзюба устало трёт лицо. Выглядит он сейчас как человек, у которого возмущаться попросту нет сил. - Между сборной и клубом ты… - Я знал, что ты не поймешь, - откликается Игорь. – Поэтому и не сказал. Прости. - Не понимаю. Правда. Извини. Не понимаю. - Я знаю, что не понимаешь. Для меня ведь ЦСКА не просто клуб - дом родной. Это… - Игорь разводит руками, - мало у кого так. - Да, - соглашается Артём, смотря мимо него, - мало у кого. Несколько минут проходит в тоскливой, как осень, тишине. Голкипер изучает профиль партнера, его губы, хмурый лоб, выцеловывает взглядом морщины, не решаясь повернуть к себе и заглянуть в глаза. Ты же меня все еще любишь? - Так ты, получается, давно все решил? – Голос у Артёма ровный, не обвиняющий, просто очень усталый. – Скрывал от меня все это время? - Нет, нет! Что ты! - Игорь вздрагивает, как от обвинения в измене. От интонаций в его голосе что-то сжимается внутри. Дзюба верит своему вратарю. Придвигается ближе, касается коленом колена, заключает в аккуратное кольцо из рук. Дурак ты мой, говорят его объятия. Люблю тебя. Так люблю. – Я не скрывал. Я надеялся, что еще сыграем, правда. – Игорь сдается, прикрывая глаза ладонями. Тяжело рассказывать о таком. О том, что ради сборной просил – впервые в жизни - клубных боссов пойти себе навстречу, уменьшить количество матчей со своим участием. И еще тяжелее признаваться, что получил отказ. Максимально уважительный, но все же. Он избегает в своей речи слов типа «запретили», «не пустили», потому что - не было никаких запретов. Никто не сажал его под замок и палки в колеса не ставил. Просто ему… напомнили его место. Корректно и профессионально, умело играя на том, как много ЦСКА значит для него. - Тёма, пойми… Это реально вся моя жизнь. Я основной вратарь команды. Я капитан. И у меня контракт, обязательства перед руководством клуба. Я обязан играть по правилам, которые они диктуют, слышишь меня? Как ребенку объясняет. И сам себе врезать хочет за свои же объяснения. За горечь и неохотное понимание на дне пронзительно голубых красивых глаз. - Обязательства. Перед клубом, - повторяет Артём сквозь закушенную губу. - А перед страной? А перед сборной, Игорёш, а? – И мягко, кончиками пальцев касается подбородка, чуть поднимает, заставляет смотреть себе в глаза. Задыхаться, тонуть в их печальной синеве. - Мы же… столько сделали. Мы же… так хотели. Чтобы нами гордились. Помнишь? А? – Тёма блестит глазами, слегка трясет его за плечи и шепчет-шепчет, ловя каждую эмоцию во взгляде. – Помнишь, как мы мечтали, что впереди нас ждут еще победы? Про Евро, про Катар… Помнишь? Мы с тобой. Вдвоем. Ты на моем плече лежал, - улыбается горько и нежно, воскрешая ощущение в памяти, - в этой комнате, здесь… И мы мечтали, как вместе выйдем и будем всех рвать. Мы! Вместе! Ты же обещал. - Тёмка, Тём… - Игорь хватает любимое лицо в ладони, давясь словами. – Все так и будет, слышишь меня? Вы победите, вы всех порвете, ты порвешь. Слышишь? Артём кривит углы рта вверх, качает головой. - Хуйня это все. Без тебя не то. - Шмыгает носом совершенно по-детски. – Короче, отыграем этот сбор, порвем шведов, туркам жопы надерем, чтоб ты гордился, - широкая улыбка озаряет его лицо, но только на миг, - а потом я тоже из сборной уйду. Ну нахуй, не хочу без тебя. - Т-ты ох-хренел?! – в момент вскидывается Игорь, хватает его за грудки. - Ну что? – печально осведомляется Артём, прижимая кисти вратаря к своей груди. – Я когда еще тебе сказал, что для меня сборная не сборная, если в ней нет тебя, капитан? Я ведь за тебя дрался. Очки, места, призы? Хуйня, по большому счету. Мне важны те, кто на трибунах и твой силуэт, маячащий на другом конце поля. Его я защищал – не просто ворота. Тебя. - Капитан теперь ты, - рычит Игорь, встряхивая его, - и даже думать не смей! Ты не оставишь команду, слышишь? Ты пойдешь и в Лигу наций, и на Евро, и будешь рвать там всех за меня! За нас с тобой, ты меня понял?! Это ведь никуда не делось – «мы с тобой». Мы ведь все еще есть? Верно?! Дзюба фыркает, внимательно его рассматривая. Потом разжимает руки и… подносит к голове, своим фирменным жестом отдавая честь. Ты прав. Как всегда. Прав. - Вот это я понимаю, настоящий капитан, - ухмыляется он. – Сказал как отрезал. Есть, кэп! - Ты капитан ничуть не худший, чем я, - Игорь не сдерживает довольной улыбки. – Даже лучше. Огонь, а не капитан! – И прибавляет в ответ на смущенную улыбку: - Настоящий лев. И Артём сгребает его в охапку, довольно жмурясь, и обнимает так, что хрустят кости. - Тём, задушишь, - сипит Игорь, но ненастье в его душе постепенно проясняется. Впервые за последние дни. - Блин, а вот как же мы теперь с тобой? Артём наконец выпаливает вопрос, крутившийся в голове все это время, и в комнате сразу становится очень тихо. Их обнимает темнота: уже давно ночь, а света они так и не зажгли. Игорь набирает воздуха в грудь, неосознанно цепляясь пальцами за Тёмину футболку. Убеждает себя, что весь этот невербальный диалог мимических мышц и тоскливых взглядов, который они вели между строк этим вечером, действительно должен быть проговорен вслух. Для надежности. Для успокоения. Потому что надо. Потому что пиздец стремно. - Ну, лично я ничего менять не намерен. Ушел из сборной – не значит, что от тебя. – Он старается говорить непринужденно, но скрыть волнение не получается. По коже подирает холодок, глаза тревожно блестят в темноте. - Есть «Сапсаны», самолеты, выходные, эта квартира... – Он прикусывает язык, чтобы с него не сорвался вопрос, прокрученный в уме уже тысячу раз на сотни ладов. Слишком глупый и страшный, чтобы задавать его вслух. Ты не откажешься от меня? - Господи, глупый, да это понятно все,- хмыкает форвард, покачиваясь вместе с ним в объятиях. – Я же, блин… Как же я без тебя теперь на сборах? А, Игорёк? Я ж там свихнусь. Надо Саламыча упросить, чтобы разрешил тебе приезжать в Новогорск. - Улыбается Игорю в волосы и целует бьющуюся на виске венку, а потом, дразня, кусает мочку уха и наклоняется ниже, проводит кончиком языка по открытой шее, вызывая всхлип. - Боевой настрой капитана сборной перед матчами обеспечивать, мм… - Блин! – не сдерживается Игорь: на фоне ощущения окончательно свалившейся с плеч горы даже такие простые заигрывания Артёма, оказывается, моментально отзываются во всем теле. – У тебя все мысли об одном. Кому блэкджек со шлюхами перед матчами подавай, а ему, смотрите, бывшего капитана команды. - Вратарь хитро щурится и, изловчившись, щекотно тыкает Дзюбу в бок. - Извращенец. - Ах ты! – Артём взвивается в первую секунду, но понимает, что к чему, и начинает хохотать. – Сам такой, а ну иди сюда, капитанишка… В темноте они теряют ориентацию, путаются друг в друге и с хохотом валятся на диван уже спустя пару минут. Игорь, оказавшись сверху, подтягивается на руках, проезжается всем телом по Дзюбе и подбирается к его лицу, с удовольствием успевая уловить вызванный собственными действиями стон. - Это теперь ты капитанишка, - прикасается кончиком пальца к теплым мягким губам, - а я твой вратаришка. Вместо ответа Артём тянет его на себя, касается затылка ладонью, вовлекая в поцелуй. *** - Ну как ты? Вообще Акинфеев спрашивает потому, что беспокоится за Тёму: не раздавил ли его своим весом. Но новый капитан национальной команды этот вопрос понимает по-своему. - Да ну как я, - хмыкает. – Грустно все равно, конечно. И все еще не верится до конца. Ну, что тебя не будет. Слушай, а приезжай, правда? Ну? Пожалуйста, пожалуйста! - Да ну приеду я, приеду, - улыбается Игорь. Все для тебя. - …Ну, постараюсь, в любом случае. - Блин, если не приедешь, так хотя бы видео с тренировок смотри. - Тёмка, ну конечно, буду на тебя смотреть. - На меня? - На тебя-на тебя. Только на тебя. Дзюба перекатывает его на бок и целует. - Сам-то как? - Да знаешь, как... – Игорь потягивается в крепких объятиях, утыкаясь головой партнеру в грудь. – С тобой поговорил – и отлегло. Можно жить теперь. Шершавые пальцы гладят его щеку. - Изнервничался весь. - Ага. А теперь так легко, прям камень с души. Хочется, не знаю, петь, скакать… - Ну, поскакать я тебе могу устроить, - вмиг просиявшую пошлую ухмылку Артёма видно даже в полной темноте. Голкипер хихикает и жмется к нему. - Да ну тебя, блин. Одно на уме, греховодник. - Отож! Как им не быть? Солнце мое, как удержаться, ты мне скажи, когда ты тут у меня под боком такой… ммм… такой. Иди сюда. Да, так. А то когда я тебя теперь увижу. Иди. - Тёма. Ох. Тём… - Игорь… - Мммх… - Да. *** - Вааау. - Тихо-тихо. Дыши. Нормально? - Да. Фух. Было здорово. - Ага. Блин, и как же я буду скучать по тебе. Надо как-то пережить эти сборы. Вот что ты за садюга, Игорь?! Тёма вновь хныкает и ворчит, но уже сквозь сон, моментально сморивший истомленное тело. Игорь тепло вздыхает, устраиваясь рядом и вжимаясь в любимого спиной. Он еще не знает, как все будет, но теперь уверен в одном. В главном. Артёмка с ним. Они вместе. Были и будут. В горе и в радости. В сборной и вне. И пусть завтрашний день вновь принесет разлуку… …Они обязательно встретятся. Игорь улыбается, забываясь сном. Может, даже совсем скоро.