to make friends

      Каминари очень много. Он громкий, шумный, трещит без умолку, просит у Хитоши то конспект, то применить причуду, то разбудить, чтобы не опоздал на уроки — хотя Хитоши живёт на пятом этаже, а Каминари на третьем, мог бы попросить и кого-то из соседей, — зовёт в торговый центр, поиграть в только вышедшую сто двадцатую часть очередной его любимой РПГ, сесть рядом за обедом, вот, тебе и место придержали… И Хитоши не отказывает чаще, чем хотел бы себе в этом признаться. Не в последнюю очередь потому, что отказать Каминари в таких мелочах — как котёнка пнуть. Да и свободное время нужно чем-то занимать. А оно есть — как бы ни хотел Хитоши каждую свободную от учёбы минуту тратить на тренировки, Айзава-сенсей очень убедительно пригрозил связать его его же лентами и подвесить под потолком в гостиной, если вздумает перегибать. Айзаву-сенсея Хитоши уважает безоговорочно, поэтому спорить с ним не рискует.       — Ты там что-то говорил про «не друзей заводить пришёл», — Каминари выключает телевизор, потягивается и едва не сбивает ногой со стола тарелку с попкорном. За то время, что он показывал Хитоши любимые выпуски стендапа целой батареи своих любимых комиков, на полу несколько раз успели оказаться пластиковые стаканчики, пластиковые тарелки, пульт от телевизора, диванные подушки, шоколадные батончики и сам Каминари. Хитоши уже всерьёз подумывает о том, чтобы приказать ему сидеть неподвижно, но сдерживается. Он немножко гордится своим самоконтролем.       — Я и не... Это точно не моя основная цель, — бурчит Хитоши, пытаясь не зевать слишком уж демонстративно. Он рано встаёт и систематически не высыпается, а Каминари ещё и не даёт ему рано ложиться. С другой стороны, Хитоши не хочет его расстраивать.       Каминари хихикает.       — Тодороки тоже так говорил.       — И что случилось?       — И случился Мидория, — Каминари фыркает и пожимает плечами. — Ну, ты понимаешь.       Хитоши не понимает. Мидория — неплохой человек, доброжелательный, открытый. Не будь он таким наивным — Хитоши общался бы с ним без постоянных попыток сдержать фейспалм. Доброжелательный, наивный, но не враг себе — по крайней мере, Хитоши хочется в это верить, — смысл ему вообще…       Тодороки выглядит отчуждённым. Не высокомерным засранцем, как Бакуго, а просто в себе.       Он явно не выглядит как человек, с которым «случился» Мидория. Да и странно было бы. После бойни на спортивном фестивале любой человек на месте Мидории избегал бы Тодороки, как огня. Или льда. Мистер Прирождённый Герой Два-в-одном в принципе не кажется человеком, настроенным на общение, и то, что иногда он может полчаса посидеть с классом в гостиной, Хитоши не переубеждает. Вот только на месте Мидории сам Мидория, а его мотивация и здравый смысл — вернее, его наличие — вообще вызывают у Хитоши сомнения.       Наверное, Каминари просто ляпнул очередную глупость. У него бывает.

***

      …на дворе воскресенье, половина шестого утра, а Хитоши уже вернулся с утренней тренировки. Он снова адски не выспался, и Каминари наверняка снова будет примитивно шутить, что в его мешках под глазами можно прятать трупы врагов, которые проплывут по реке, на берегу которой нужно сидеть, расслабившись, в хорошей компании и с банкой Пепси.       Хитоши идёт на кухню, мечтая о литровой кружке кофе, и ворчит себе под нос, что Каминари уже стал сродни навязчивой музыке из рекламы. Или какой-нибудь попсе, которую он же и слушает. Или… Так, в какой шкаф убрал все чашки вчерашний дежурный по кухне, кто бы это ни был…       — Привет.       Хитоши дёргается и едва не роняет кружку. Любимую, огромную, фиолетовую с чёрными кошками. Оборачивается на голос.       Тодороки сидит на диване и смотрит на него тусклыми рыбьими глазами.       — Я не такой страшный. Будешь печенье? — он кивает на стоящее перед ним блюдце с чем-то странным и, судя по виду, предназначенным скорее для любования, чем для еды. От предложенного «чего-то» Хитоши даже не отказывается — просто игнорирует.       — Что ты тут делаешь с утра пораньше?       — Жду.       Этот человек совершенно не умеет поддерживать разговор. Уж насколько сам Хитоши не из общительных — и то, когда Каминари из кожи выпрыгивает, пытаясь его разговорить, он хоть как-то реагирует… С другой стороны, Тодороки знает о его причуде, но отвечает. Пусть односложно, но Хитоши ведь не нужна поэма в ответ, чтобы взять под контроль, достаточно любого звука. Значит, либо доверяет, либо не считает угрозой. И то, и другое самонадеянно.       Не то чтобы Хитоши было так уж интересно, что на уме у Тодороки. Ему просто нечего делать, так почему бы не развеять предрассветную скуку за чужой счёт.       — И кого ты ждёшь в половину шестого утра?       — Мидорию.       Хитоши вздыхает и на несколько секунд задерживает дыхание. Придаёт лицу максимально скептическое выражение.       — В половину шестого утра?       Тодороки отпивает из чашки. Юноми, у этого чудака свой чайный набор, и он пьёт из юноми.       — Мидория хочет успеть занять очередь в каком-то большом книжном в Икебукуро. У них теперь система, как в Европе. Как это... First come, first serve.       Произношение у него так себе. Но Хитоши интересует не это.       —…половина шестого.       — Сегодня презентуют ограниченное издание книги, которую он давно ждал. Золотое издание биографий героев золотого века… вроде бы. Какое-то золото точно фигурировало.       Хитоши смотрит на него с безграничным терпением. Какой тяжёлый человек. Даже по его, Хитоши, меркам.       —…а ты при чём?       — Мидория меня позвал.       У Хитоши начинает слегка подёргиваться левый глаз.       — И ты пошёл в половину шестого?       — Вообще-то мы договаривались на пятнадцать минут шестого. Поэтому у меня чай. Можешь тоже взять, упаковка на второй сверху полке, не те, которые Яойорозу — у неё в основном британские… Доброе утро, Мидория.       Мидория появляется на пороге запыхавшийся, взъерошенный сильнее обычного, в наполовину надетой куртке, болтающейся на одной руке.       — Тодороки-кун! Извини, мне пришла в голову одна идея, пока записывал — как-то не рассчитал время…       У Тодороки неуловимо меняется выражение лица. Взгляд. Хитоши не может понять, как именно, и что это вообще за эмоция. Наверное, если бы с ним самим договорились встретиться на половину шестого, а затем заставили ждать — непунктуального кого-то ожидало бы кислотно-едкое презрение. За исключением Каминари. К его альтернативной пунктуальности Хитоши уже привык.       …нет. Кажется, это не раздражение. Хотя это было единственным уместным вариантом.       — Ничего. Перекусишь или пойдём?       — Купим бенто на станции?       — Хорошо. Сейчас, — Тодороки двигается по-кошачьи плавно и бесшумно, хотя обычно и кажется вялым и сонным, как плотно пообедавшая панда. Моет и вытирает свою юноми, убирает в шкаф к остальному набору. Подходит. Смотрит на Мидорию всё тем же странным взглядом, в котором читается «не раздражение».       — Идём?       — Извини, что поднял так рано.       — Не извиняйся… Мидория, ковёр.       Мидория, несмотря на предупреждение, всё равно спотыкается, хватается за плечо Тодороки, чтобы не упасть, а тот даже не сбивается с шага, придерживает только, чтобы Мидория не поприветствовал носом пол.       — Э-это была бы бесславная смерть, — с нервным смешком комментирует Мидория. — Спасибо. Ашидо-сан говорила, в том же районе, где мы будем, есть неплохая раменная, можно будет там пообедать.       — Сначала позавтракай.       — Я уже выпил протеиновый коктейль.       — Фу, — вяло комментирует Тодороки.       — Не всем так повезло с метаболизмом, как тебе!       — Всё равно фу. Шинсо, хорошего дня.       — Т-точно, хорошего дня, Шинсо-кун!       Дверь за ними закрывается, а голос Мидории не стихает ещё долго — он трещит, трещит, трещит, трещит… В пустом черепе его голос перекатывается эхом от одного виска к другому.       Хитоши сидит на диване и смотрит, как над его чаем редеет пар. Смотреть, как сохнет краска, было бы интереснее.       Как вообще… Хитоши шумно выдыхает через нос, на несколько секунд закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями.       Они даже не противоположности. У противоположностей хотя бы модули равны, хотя бы часть координат совпадает. А у этих двоих нет, не должно быть никаких точек соприкосновения или пересечения. Совместная учёба не в счёт, если бы пребывание в одном классе автоматически делало людей близкими — Хитоши бы… Нет. Смысл об этом думать, если это не так.       Тодороки молчит, а если и говорит — то скупо, кратко и по делу. Из Мидории слова сыплются, как рис из драного мешка — он рассказывает что-то взахлёб, затем бормочет, бубнит что-то под нос, вспоминает о чём-то и снова принимается с жаром вещать. Тодороки как будто бы и не слушает… Хотя кивает время от времени. Может, слушает, кто его знает. Пожалуй, Мидорию всё-таки слушает, раз иногда отвечает. По лицу не поймёшь — мимика даже не скупая, она попросту отсутствует, будто он вместо воды умывается лидокаином. Мидория в качестве слушателя — это товарный вагон комментариев, анализа, о котором никто не просил, каких-то одному только ему самому понятных отсылок и целый ворох извинений. Тодороки традиционный настолько, что его можно вносить иллюстрацией в толковый словарь, как раз перед «традиционностью». Мидория… Мидория.       Но они вместе идут на вокзал в воскресенье в половину шестого утра, чтобы вместе поехать в книжный, вместе отстоять очередь, вместе пошататься по городу, вместе пообедать.       — Шин-чан, пожалей меня, — взрезает тишину исключительно несчастный голос Каминари. Какая нечистая сила смогла поднять его в шесть утра в воскресенье?.. — Бакуго чуть не вынес мне дверь, чтобы забрать свой конспект по истории. Кто вообще готовится к тестам в выходные?!       «Все нормальные люди», думает Хитоши, но вслух произносит совсем другое.       — Каминари, что ты там говорил о Тодороки и Мидории?       — А-а-а, они уже уехали? Милые, да? — Каминари падает пластом на диван рядом с ним так энергично, что Хитоши немного подбрасывает. Приходится подвинуться, потому что Каминари упирается макушкой ему в бедро. — Ты только не комментируй, Мидория думает, что никто не в курсе.       — А Тодороки?       — А Тодороки не волнует, — пожимает плечами Каминари и резко садится. — О, печеньки… Тодороки оставил, да? У него всегда отличные заначки, и он не жлобится, угощайся!       Каминари хрустит печеньем и трещит, трещит, трещит, как высоковольтный провод, не умолкает ни на секунду — разве что чтобы проглотить, почти не жуя, ещё кусок. Давится, выхватывает чашку с остывшим чаем у Хитоши из рук, выпивает половину, возвращает чашку обратно — и трещит, трещит, трещит… А Хитоши ловит себя на том, что слушает и кивает. И даже иногда отвечает.       Наверное, нужно будет об этом подумать на досуге, когда голова не будет занята болтовнёй Каминари.       А печенье и правда отличное.