Десять из десяти

Некоторым нулям кажется, что они — орбита, на которой вращается мир. Мне тоже так казалось, до недавнего времени. Казалось, что я чертовски особенная в своих зауженных джинсах, любовью к поэзии и плохим мальчикам. Была самая-самая, как и все в моем городе. Ничего кардинально не поменялось с того времени, только сейчас я четко осознаю, где мое место — на социальном дне. Весь этот бред, называемый моей жизнью, похож на черновик. Такое чувство, что осталось немного потерпеть и вот потом-то я заживу: будет и чувство удовлетворенности, и нормальные друзья, дело по душе. Только вот это «потом» отдаляется с каждым новым днем, как линия горизонта. А я нахожусь на какой-то грани между депрессией и сносным существованием, чтобы быть в силах себя содержать. Получается паршиво, перебои бывают даже с едой. Но и тут я схитрила: мне помогает прошлый опыт расстройств пищевого поведения — бывает, питаюсь одним кофе сутками или проглатываю три порции одного только горячего за раз. Мне плевать: организм молодой — выдержит. Я снова и снова на развилке выбираю поворот с указателем «саморазрушение». Раньше было не все равно — было чувство собственного достоинства, были амбиции. Сейчас же абсолютно похеру: хотите — вытирайте об меня ноги, мне не жалко. Могу даже подползти поближе, чтобы вам не вставать. Моя жизнь — это черновик, лежащий в мусорке: скомканный, помятый, без смысла. И ладно бы мне было до этого дело — так ведь нет: я не решаюсь на изменения, не увольняюсь с работы уборщицы в больнице, не ищу нормального парня — я выкуриваю по три сигареты в день, выжигаю руки порошком, драя полы, и каждый, мать его, раз, открываю дверь Эдди. — Я спросил у консьержа, какой номер квартиры у самой красивой девушки на земле, но ошибся и зашел к тебе. Эдди в своем репертуаре — шутит только смешные ему шутки, от смысла которых хотелось бы выть, если бы мне не было плевать. Я пожимаю плечами и впускаю мужчину внутрь, после чего он тут же начинает по хозяйски рыться в квартире. — Курочка, ты что, не рада нас видеть? Он, похоже, замечает мое безразличие и быстро сокращает расстояние между нами, притворно ласково убирая прядь волос мне за ухо. Я поднимаю глаза на мужчину и тяжело вздыхаю. Не знаю, почему до сих пор терплю его общество. Эдди приходит три раза в неделю, всегда после обеда, как по расписанию: ничего не приносит, только шароебится по квартире и требует от меня внимания. Он, совершенно очевидно, двинутый на всю голову, раз продолжает приходить к такой эмоциональной калеке, как я. Может быть, у него фетиш на кости: последнее время мне нравятся мотивационные картинки худых девочек в инстаграме — я тоже хочу выпирающую арматуру ребер под сердцем, так что сижу на кофеине. Иногда, правда, чертов организм требует калорий — в такие дни я закидываю в себя все, что вижу, как в мусорный бак. Это не обязательно должно быть съедобно — на крайний случай подойдет даже крупа. Но потом я вспоминаю о картинках в инстаграме и просто выблевываю съеденное — и кот сыт и мыши целы, как говорится. Эдди про все это знает, но ему плевать. — Ты, сука, не рада, я спрашиваю? Эдди не любит, когда ему не отвечают — тогда он выпускает Венома. Безобразная пасть с длинными, белыми клыками будто проглатывает его человеческую голову и кровожадно улыбается. Белые глазницы без зрачков должны бы внушать страх и трепет, но на меня это уже не действует — насмотрелась достаточно — Веном услужливо показал самое страшное, так что теперь, в некотором смысле, это дохлый номер. В моем пустом взгляде монстр не находит того, что хотел бы, поэтому рычит и с силой швыряет меня в стену. Больно, признаю — это он умеет. Несколько секунд сложно дышать, грудину будто сдавливают тисками, но потом все проходит. Колет в правом боку и я только надеюсь, что нет перелома ребер и пневмоторакса. Хотя, кому я вру — я уже ни на что не надеюсь. Веном подходит ближе, возвышаясь надо мной скалой, но мне даже не хочется бежать или сопротивляться — я даже не принимаю более удобного положения. Так и лежу, уперевшись головой в стену, и распластавшись на полу. Пусть сам поднимает, если нужно. — Доигралась, курочка. Его голос отдаленно напоминает мне шум на стройке — сложно разобрать слова, сказанные хриплым басом, но я уже поднатаскалась. Голос Эдди мне нравится гораздо больше. В нем нет ничего особенного. Он обычный, но все же приятнее этого скрежета. Веном цапает меня лапой поперек туловища и тащит в сторону спальни — я не имею не малейшего понятия, почему он продолжает меня иметь по понедельникам, средам и пятницам строго после обеда, потому что не получает отдачи. Мне не нравится ни Эдди, ни Веном — они оба мне противны в равной степени, так что я в основном лежу бревном и жду, пока он закончит протирать своим агрегатом мою промежность. Я не кончаю, не испытываю возбуждения, даже мой организм, возможно, утратил способность выделять смазку, но ему плевать. Делает свое грязное дело и не отвлекается на помехи. Такая завидная целеустремленность, просто браво. Как только он бросает меня на кровать, Эдди снова принимает человеческий облик: в дальнейшем действии монстр не участвовал никогда, разве что косвенно — выпускал свои мерзкие щупальца, чтобы, очевидно, не чувствовать себя третьим лишним, но не более. Если бы мне было не плевать, я бы сказала «и слава богу». Но это не так. Я все чаще сталкиваюсь с чувством, похожим на вакуум. Просто хочется выблевать, выхаркнуть, убрать поганое жжение из груди. На самом деле я уже привыкла к этому — к чувству беспросветной ментальной жопы. После того, как Эдди на пару с Веномом буквально расчленил на моих глазах мою лучшую подругу, которой повезло меньше приглянуться ублюдку, чем мне, все рухнуло. Хотя, кому повезло больше, надо еще посмотреть. Сначала было пусто. Около недели или двух — чувства исчезли, остались только механические эмоции. Грудина болела и жгла, вой заменил слезы. Странная эфемерность стала оболочкой, вместо ярких ощущений была пелена. Затем были слезы, море слез. Громких и тихих, в метро, ночью, на людях и без них. Могло припереть разрыдаться в любой момент. Все это сопровождается смотрением в одну точку. Это уже началось — сегодня я тридцать минут ходила по детской площадке, периодически подпирая стволы деревьев. Не читала, не слушала музыку, не созванивалась ни с кем по скайпу — просто ходила кругами и не думала ни о чем. Еще начались кошмары. Спать нормально теперь можно только днем, потому что просыпаться от ужаса и видеть вокруг свет и людей — вполне сносно. После, когда чувствительность вернулась, и, спустя месяц, я переболела сильной ангиной, меня отпустило. Вчера ночью пыталась понять, почему я злюсь и мне «пусто». Поняла, что очевидно, так я переживаю горе. Зима в этом году скучная, а в груди сейчас, как на асфальте — грязная слякоть. Только если попробуешь пнуть такую субстанцию ботинком, то обязательно напорешься на нерастаявший кусок льда — сердце. Сдохнуть, как символично. — Ты такая холодная сука, что это даже заводит. Эдди совершает поступательные фрикции уже в течении минут двадцати. Кожа на стенках влагалища натирается и немного печет, но у меня есть заживляющая мазь в шкафчике, так что не важно. Больше удивляет то, что у мужика совершенно нет чувство собственного достоинства, раз ебет такое бревно. В этом мы определенно похожи. Хочется всего и одновременно ничего: хочется встретиться с друзьями, сходить в кино, повырезать снежинки, приготовить печенье, но с другой стороны — шло бы оно все. Хочется просто пялиться, не смотреть, а именно пялиться в одну точку и вливать в себя литры сладкого кофе. Только вот незадача — турка с кофемолкой не куплены, да и с возрастом пялиться в одну точку стало проблематично — обязательно замечу пятно и пойду оттирать. Я остро ощущаю всю прелесть емкого слова «крах». Хочется застыть в пространстве и оттаять через пару-тройку месяцев, когда «отойду». Самое дурацкое и раздражающее, что можно услышать в такой ситуации — это фраза «жизнь продолжается». Да знаю я, что она продолжается — живу же как-то, пытаюсь. Сейчас вот, после того, как Эдди закончит, я пойду на дизайнерские курсы и буду пугать лектора отсутствующим взглядом. Веселюсь как могу. Боль любит тишину. Я поняла, что не могу слушать музыку — она слишком шумная и неправильная. Рвет изнутри, мешает сосредоточиться. На чем? Хрен его знает. Сама без понятия, о чем думаю целый день — очень-очень пусто. Только с карандашом в руке и тетрадью чувствую себя человеком. Хотя лень даже рисовать. Все вроде нормально, но не хочу ничего. Разве только, чтобы Эдди быстрее кончил. Тихо вздыхаю и закатываю глаза — Брок сегодня в ударе. На несколько секунд напрягаюсь и сжимаю мышцы вокруг его члена плотным кольцом, после чего мужчина мерзко стонет и заваливается рядом на кровать — почему я раньше до этого не додумалась? Столько бы времени сэкономила. — Курочка моя, ты прелесть. Он улыбается и вытирает пот со лба, а потом этой же рукой гладит меня по щеке. Я только брезгливо морщусь, ведь вместо симпатичной мордашки и темно-зеленых глаз я вижу окровавленную пасть с ошметками кожи и мышц на зубах. Вижу его перемазанного кровью моей подруги и то, как к моим ногам падает разорванное одним движением платье. Веном не разменивался на прелюдии — как и Эдди, шел к своей цели несмотря ни на что. Тот вечер, определенно, стер всю предыдущую жизнь. Помню, как смесь человека и жуткого монстра перекрыло дыхательные пути, сжав щупальцами шею; помню смрад гнилого дыхания, когда он пытался подобрать мне прозвище, облизывая шершавым длинным языком щеку: «мясо, мясная дырка, тушка, все не то. О, будешь курочкой. Такая же аппетитная и тупая, раз гуляешь ночью по таким неблагополучным районам». Помню, как Веном оцарапал клыками плечо, спускаясь ниже и касаясь кожи на подобии поцелуев; помню, как разрезал кожу бедра и затолкал мне в глотку щупальце, покрытое моей кровью и кровью подруги. Помню, как от страха и ужаса не могла даже заплакать, а ему нравилось: «такая покорная ты у меня, курочка, просто подарок». Еще помню боль. Помню, как она забиралась под кожу, беря свое начало где-то внизу живота. Ног я уже не чувствовала. Помню, как монстр опять превратился в мужчину, но от этого не стал менее пугающим: его глаза переливались синевой и бешенством, а руки сжимали горло будто тиски. Такие вещи меняют тебя. Вот ты неделю назад копишь деньги на поступление в университет и с удовольствием берешься за любую подработку, ведь дышишь и горишь своей целью; учишься, ходишь по барам с подругой, подмигиваешь симпатичным парням. И вот события одного вечера перечеркивают все — теперь ты только тень себя прежней, отдаешься мужику, искалечившего твою жизнь, по понедельникам, средам и пятницам после обеда и не находишь сил даже на то, чтобы вскрыть вены. Просто не хватает отчаяния и злости — больше ничего из этого нет. Только абсолютное безразличие ко всему и плотные темные шторы на окне завтрашнего дня. Даже не знаю, сколько это продолжается. Судя по тому, что на улице идет снег — полгода. Потому что тот вечер был душистым и летним. Потому что запах расчлененного тела подруги не растворялся в морозном воздухе, а забивал плотным рвотным полотном ноздри и горло. В этом есть только один плюс: в игре «у кого был самый необычный секс» я бы взяла все призовые места. Потому что смотреть пустым взглядом на разорванные мышцы и лужи крови на асфальте, которые остались от твоего самого близкого человека, и при этом вытирать онемевшими руками сперму с живота — достаточно необычно, я думаю. Представьте себе самое поганое, отвратительное и убивающее ощущение на свете. Умножьте на семь и все равно не поймете, каково мне было. Было хуево. Но теперь уже все равно. Лектор на курсах по дизайну смотрит на меня с брезгливостью и опаской. Что ж, неудивительно: я не ела уже два дня и искусала губы в кровь. Опция с пустым и пугающим взглядом стоит уже по умолчанию. Мистер Биггенс явно меня недолюбливает — на лекциях никогда не спрашивает, даже если я тяну руку, зная ответ, и точно считает меня поехавшей. Часто участливо спрашивает: «Ты в порядке?». На что я, конечно же, отвечаю «в полном» и продолжаю пропускать мимо ушей тему занятия. Я не в порядке. И уже никогда не буду. У мистера Биггенса двое дочерей и мне кажется, ему стоило придушить их еще в детстве. Меня стоило — меньше бы мучилась, определенно. У него монотонный, скрипучий голос и неизменный синий галстук бабочка — мужчина вечно поправляет ее, а я представляю, как затягиваю его на шее лектора и ломаю от натяжения позвоночник. Я часто задаюсь вопросом: смогла бы я убить человека? Веном говорит, что смогла бы. Он как-то пришел, как всегда после обеда — кажется, это была среда. На подбородке мужчины я заметила запекшиеся разводы крови и облизала большой палец, стирая их с кожи Эдди. Я действовала механически, глядя сквозь него, не совсем осознавая, что происходит, как и все предыдущие полгода — действовала на автомате. Но после того незначительного случая в Эдди что-то изменилось: он начал воспринимать меня не как должное, а смотрел с интересом. — Ты способна на большее, курочка. Он подходит сзади, опускает подбородок мне на плечо и смотрит в глаза сквозь отражение в зеркале — я накидываю на плечи кофту и собираюсь на лекцию, но Венома это не волнует. — Я верю в тебя. В его глазах отражаются все ужасы, что по его вине я пережила, но меня это больше не пугает — ничего не изменишь: Стейси не собрать по кусочкам и не вернуть к жизни, а Эдди не выкинешь из квартиры, поэтому все так, как должно быть. Мужчина не прерывает зрительного контакта и медленно проводит пальцами вдоль позвоночника, от чего меня пробивает мелкая дрожь. Он мне определенно противен — я ненавижу их обоих, но по какой-то причине не мешаю Броку гладить меня по спине. Раньше он так не делал — не заботился о том, что я чувствую и меня это устраивало. Поэтому действия мужчины вводят меня в замешательство и я стою истуканом, наблюдая за дальнейшим. Эдди елозит небритым подбородком по моей шее и невесомо целует в щеку — я ничего не чувствую, но знаю, что ощущала бы, будь мне не плевать. Трепет. Я бы ощущала трепет. Мужчина приподнимает край вискозной кофты и легонько щипает в бок, от чего я рефлекторно вздрагиваю. Растягивает время, хочет, очевидно, чтобы я пропустила занятия и осталась с ним. И я остаюсь. Брок расстегивает на мне джинсы, а Веном выпускает щупальца и одновременно с действиями мужчины щелкает застежкой бюсгалтера. Холод забирается под ткань и я съеживаюсь, стараясь прикрыть тело от зябкого сквозняка, но Эдди перехватывает меня поперек туловища, крепко обнимая, и вгрызается поцелуем в шею. Хочется засунуть два пальца в рот от того, что чувствует мое тело, но я только оседаю в руках мужчины и он подхватывает меня на руки, относя в спальню. Этот раз отличается от других: я все равно не кончаю — слишком свежи воспоминания растерзанного трупа Стейси, но определенно трахает меня мужчина не с таким отчаянным желанием быстрее закончить и свалить — он мнет мою грудь, что-то выделывает языком на коже бедер и целует в шею, пытаясь возбудить. Потом, в итоге, плюет на это и проталкивается на сухую, повторяя сценарий предыдущих встреч, но определенно делает успехи в общении с женщинами. Себя бы я так гордо не назвала, но все же. Я на самом деле не знаю, способна ли на убийство: с одной стороны — видела своими глазами смерть подруги, и никогда не смогу оправиться от этого, но с другой — какая, к черту, разница. Все мы в этом мире неудачники, право слово: кто-то в большей, кто-то в меньшей степени, но все мы в проигрыше. Не можем жить вечно, не можем защитить близких, так какое это имеет значение, когда умрем? Запомнятся из нас всего несколько человек, остальные же — так, мусор, платящий или не платящий налоги. Поэтому я пятую лекцию подряд представляю, как могла бы убить мистера Биггенса: вогнать ручку в шею? Распороть бедренную артерию? Вытолкнуть из окна? Мне было позволено узнать ответ на свой вопрос: в тот понедельник Эдди пришел не один — он втянул в квартиру полную мексиканку, таща ее за волосы, и приказал принести тесак. В последнее время от голода у меня путались мысли и я даже не сопоставила эти факты. Эдди благодарно улыбнулся, принимая из моих рук нож, и тут же полоснул им женщину по животу. Я не кричала, не звала на помощь: я стояла и смотрела на льющуюся из брюшины брюнетки кровь и дышала железистым запахом. На удивление, он оказался приятным — таким своеобразным и тягучим, как запах бензина или кислый привкус на языке, когда облизываешь батарейку. Эдди улыбнулся и подал мне руку. Когда мужчина не добивался от меня реакции, трахая или избивая, мне нравилось смотреть на его руки: жилистые, с выпирающими венами, они излучали силу и уверенность. Тогда эти руки были покрыты кровью и приглашали меня присоединиться. Я осела на колени рядом с мужчиной, пачкая джинсы темными разводами и, повинуясь секундному порыву, впилась в его губы поцелуем. Было так приятно перейти эту черту, упасть за грань разумного, а не строить из себя мученицу: было приятно перестать быть жертвой и стать палачом. В тот момент я забыла о Стейси и том месяце, когда не могла ходить после зверского изнасилования в день нашей встречи с Веномом; забыла о том, что моя жизнь хлам и просто целовала убийцу. Эдди улыбался сквозь поцелуй, а через мгновение я оказалась прижата спиной к его груди и он вложил нож в мою руку, заставляя посмотреть на скулящую от шока женщину. — Посмотри, разве это не прекрасно? Я расплылась в безумной улыбке и рассмеялась от того, в какой абсурд превратилось мое существование. Тут же разревелась, понимая весь ужас ситуации, но не могла перестать смеяться. Кажется, это называется истерикой. Краем сознания я понимала, что тронулась и уже никогда не буду прежней, но тут мне помогла моя мантра, повторяемая все эти полгода — мне же плевать. — Ты можешь также. Эдди призывно шептал мне долбаные мотивационные фразы на ушко, а мне это было не нужно — меня не нужно было уговаривать: еще ничего не совершив, я уже это сделала — убила человека. Себя и эту женщину. Я наклонилась над дергающейся в конвульсиях мексиканкой и медленно, стараясь провести ровную линию, разрезала ей горло «от уха до уха». Из ее глотки наружу тут же хлынуло большое количество крови, а я не двигалась с места, смотря на это как завороженная. Эдди позади меня рассмеялся. — Какая ты способная, курочка. Он окунул руку в лужу крови, в которой мы сидели, и провел пальцами по моим губам. Я жадно облизнулась и повернулась к мужчине. Он был прекрасен в этот момент: горящие безумством глаза смотрели на меня в восхищении, а губы расплылись в радостной улыбке. Мы очень похожи — я поняла это в тот самый момент. И нам обоим было на все плевать. В этот раз секс был потрясающим: рядом с трупом женщины, испачканные в крови, мы наслаждались друг другом. Я отдавала мужчине всю себя и требовала больше. Он кусал меня за плечи, сминая кожу на талии, и был очень нужным в тот момент. Наверное, это стокгольмский синдром. Мне было бы страшно если бы что?.. Правильно, если не было бы плевать. Но это так — я поехала крышей и влюбилась в убийцу моей подруги. Достаточно романтично, я считаю. Говорят, Стокгольмский синдром часто путают с любовью — жертва внушает себе это чувство, чтобы приспособиться к безвыходной ситуации и принимает мировоззрение палача, как свое собственное. Что я могу сказать? Хочешь жить — умей вертеться. У меня всегда это получалось неуклюже, но что есть. Но Эдди разбил мне сердце: он пришел в среду после обеда и с порога заявил: — Это наша последняя встреча, курочка. Я заплакала в эту среду впервые за четыре месяца: умоляла его остаться и не бросать меня, но он не слушал. Смотрел на меня пустым взглядом и только отбрасывал от себя мои руки, цепляющиеся за него, как за спасательный круг. Он сломал меня, искалечил, бросил за черту и теперь уходит. Все мужчины такие, но у меня немного другой случай. — Ты мне больше не нужна. И я не вернусь. Он еще что-то пробормотал себе под нос перед тем, как захлопнуть дверь с той стороны, но я не расслышала. Потому что вдруг поняла, что другой такой, как я, он не найдет — больше ни с кем не сможет испытать то, что дала ему я — порочное наслаждение и ощущение падения. Так что я просто поставила чайник на плиту, вытерла слезы и достала пакетик с растворимым кофе. Он вернется. Обязательно вернется.

***

— Эдди Брок, — прокашливается мужчина, — к Мии Стар. Женщина в окошке регистрации сглатывает и смотрит на мужчину с сочувствием — все знают о случившемся. Эдди расписывается в бланке и тяжело вздыхает, поднимаясь по лестнице. У входа в кабинет его ждет незнакомый мужчина в строгом костюме и сухо-приветливо улыбается, протягивая руку для приветствия. — Джеймс Хоукинс. Новый лечащий врач мисс Стар. Брок безразлично кивает и заходит за мужчиной в кабинет, присаживаясь в кресло. Здесь изо всех щелей веет холодом и больничным запахом, но он успел привыкнуть. — Мистер Брок, я перейду сразу к сути, — начинает доктор, не зная, какими словами еще начать разговор — утешения будут явно казаться неуместными. Эдди кивает.  — Личность Мии характеризуется эгоцентризмом, ранимостью, обидчивостью, дистанцированностью, отчужденностью, стремлением возложить на окружающих вину за нарушение межличностных отношений, жизненные трудности и конфликты. Отмечаются склонность к созданию сверхценных, трудно-корригируемых концепций. По данным теста РГ16 отмечаются озабоченность, постоянное беспокойство, настороженность, повышенная чувствительность к внешним факторам, наряду с этим выявляется низкий контроль над эмоциями и импульсивными влечениями, неспособность выразить их в социально-допустимой форме. Но вы все это и так слышали, — поджимает губы врач, смотря на скептично настроенного мужчину. — У моей девушки параноидальная шизофрения, я в курсе, — сухо бросает Брок. — Да, ее осудили за убийство первой степени, но признали невменяемой, поэтому она здесь — я не хочу пересказывать вам давно известные факты, но хочу кое-что прояснить, мистер Брок, — проницательно смотрит на мужчину доктор. Эдди кивает.  — Мия застрелила лучшую подругу и пыталась напасть на вас, — снова кивок, — что, как вам кажется, могло послужить причиной этого срыва? — вопросительно поднимает брови он. — Ее отчима, который насиловал ее в детстве, освободили досрочно за примерное поведение, — как можно безэмоционально отвечает Эдди, — мои слова по этому поводу уже внесены в дело. — Да, я понимаю, — качает головой Хоукинс, — дело в том, что у Мии случился еще один срыв — она напала на медсестру и перерезала ей горло тесаком. Возможно, пробралась на кухню во время пересменки. За хорошее поведение ей разрешалось ходить в класс рисования и даже брать на себя небольшие поручения вроде уборки коридоров, но мы поняли, что она не осознает происходящее и живет в выдуманном мире. Эдди сжимает плотнее челюсти, опуская взгляд на руки. — Мне сообщили про медсестру еще утром, — мнет пальцы он, — мне очень жаль. — Конечно, — вздыхает доктор, — но дело в том, что мы думаем, что предыдущий срыв не был спровоцирован новостью о выходе отчима мисс Стар из тюрьмы, так как здесь она изолирована от внешней информации. Эдди поднимает удивленный взгляд на Хоукинса. — Вы хотите сказать?.. — Мы думаем, что ваше общение так на нее влияет по какой-то причине, — заканчивает за Брока доктор, — и вам пока стоит прекратить посещения. Эдди только опустошенно кивает. — Можно мне с ней увидеться в последний раз? — вымученно выдыхает он. — Конечно, — поджимает губы доктор. Представить сложно, что сейчас переживает Брок, — медсестра вас проводит, — кивает он на вошедшую в кабинет женщину в белом халате, — и, мистер Брок, — бросает ему в догонку Хоукинс, — Мия постоянно повторяет одно и то же слово — «Веном». Вы что-нибудь знаете об этом? — Так звали нашего пса, — глухо отзывается Эдди, — она задушила его тем же вечером. Белые коридоры конкретно давят на сознание и Броку хочется просто сбежать, но ему дают наедине с Мией всего три минуты, так что он решает подумать об этом позже. Она лежит, привязанная к кровати, похожая на тень себя прежней: волосы выцвели, щеки впали, а глаза смотрят в пустоту, даже не замечая его присутствия. Броку больно. — Привет, курочка, — натягивает Эдди улыбку на лицо, — я спросил, где находится самая красивая девушка на земле и мне показали на твою палату, — грустно хмыкает он. Хочется прикоснуться к ее почти прозрачной коже и чтобы все было как раньше.  — Я так рад тебя видеть несмотря на то, что можно это делать только три раза в неделю после долбаного обеда. Мне жаль, что так вышло. Я до последнего верил в тебя, курочка. Ты не виновата, это жизнь и тот ублюдок тебя так сломали. — Отчаянно глотает воздух Брок, стараясь не заплакать.  — Ты поступила неправильно и теперь я должен оставить тебя. Ты мне очень нужна, но для тебя будет лучше, если я уйду. Я еще вернусь, курочка, я обещаю. Брок встает и быстрым шагом подходит к двери, потому что ему кажется, что он не выдержит, если взглянет на ее еще хоть раз. Такую боль сложно вынести. Эдди хватается за ручку двери, но останавливается, стоя к Мие спиной. Он не видит ее взгляда, который становится осознанным всего на секунду, не видит одиноко стекающейся по щеке слезы. Эдди берет себя в руки, сдерживая жуткую ухмылку. И закрывает за собой дверь.

***

Когда Брок выходит из больницы, становится легче дышать. Особенно там напрягали сочувствующие и опасающиеся взгляды. — По десятибалльной шкале, — мурлычет голос симбиота в черепной коробке, — насколько наивными могут быть люди, если правильно подать историю? Эдди усмехается. — Десять из десяти, дружище. Десять из десяти.