Serkonos, Karnaca

Закатное солнце играло языками пламени на шёлковых волнах Великого Океана, чайки изредка нарушали бархатное звучание ударов воды о камни и песок. На берегу кто-то лениво брёл вдоль каймы пенистых волн, кто-то продавал освежёванную рыбу, кто-то торопливо пересекал пристань, а кто-то наслаждался солёным воздухом пристани. Из мёртвого Левиафана заметно торчала руна, которая сладко пела, заставляя тянуться к ней, и к которой никто не решался подступиться. Из-за угла слышались тягучие напевы струн гитары и хриплый мужской бас наперевес звонкому, практически истерическому женскому фальцету. Музыканты неспешно смаковали каждую строчку, отдаваясь песням, подобно еретикам учению Чужого. Из окна ближайшего дома слышались громкие ссоры между двумя влюблёнными, один из которых застал свою половинку за очередной оккультной оргией в честь своенравного Божка. Девушка спешно прикрывалась шёлком цвета индиго, что поблёскивал от каждого огонька свечи и мягких лучей солнца, грубо выгоняя несколько крепких мужчин, которые не желали слушать противный девичий визг от хлёстких пощёчин и ударов. Местное божество едва ли не урчало от удовольствия, оставляя на загоревшей коже какой-то блондинки алые засосы, что подобно пионам вскоре расцветут по лебединой шейки бордовыми, фиолетовыми и синими лепестками. Черноглазый юноша довольно и нахально улыбался, прильнув к груди девушки, там, где бьётся её горячее, юное сердце, то и дело отбивая свой ритм, порой учащаясь от резких укусов и чересчур своенравных ласк. Её взгляд был затянут сладковатой дымкой похоти, от чего голубые глаза, что некогда были подобны весеннему небу Карнаки, приобрели глубокий синеватый оттенок, лихорадочно блестя подобно серебряным побрякушкам, что так были распространены из-за шахт в квартале Батисты. По правде говоря, само Божество так не считало. Сколь бы юноша не был холоден на первый взгляд, он всё же мог что-либо чувствовать, будь то любовь или горесть утраты. К счастью, последнее оный переживал лишь так давно, что времена, с которых по Островам проходило Великое Пожарище, кажутся всего-навсего мгновением, которое, подобно реке Рейнхеван, скоротечно и оставляет после себя лишь рыбное послевкусие, что совершенно к месту, создавая иллюзию выбора. Чужой считал, что её глаза невозможного синего цвета вод Великого Океана или, на худой конец, мягкого свечения ворвани. Ему нравились её очи — лихорадочно блестящие, создающие образом кого-то давно потерянного и любимого. Да, пожалуй, именно то самое отражение, в котором он когда-то был готов утонуть, лишь бы видеть перед собой вечность. Его мама. Эта девица, впрочем, вовсе не казалась чересчур привлекательной или излишне аристократичной, но Чужому хотелось думать, что она сумела бы заменить потухший взгляд своим — живым и трепещущим. Таким, о котором он мог бы только вспоминать, поддаваясь давящему чувству тоски где-то глубоко в груди, там, где некогда билась жизнь, отстукивая свой ритм под рёбрами.