когда наши цветы стали единым целым

      и снова они. каждый день, каждый перерыв они. очередной томный вздох, наигранный смешок, мах бедрами и волосами. почему не я, почему не меня ты так обнимаешь?

...

      сегодняшний сон снова был про тебя. про нас, про то, что могло бы быть, но… этого никогда не произойдет. знаешь, там мы гуляли по яркому полю, устланному цветами самых разных видов и окрасок. а когда мы упали на землю, то ромашки настолько гармонично контрастировали с твоей слегка смуглой кожей, что любой художник назвал бы это искусством.       а если?.. что, если бы я признался? что, если мы будем вот так же ходить, держась за руки? будет ли она ощущаться такой же, как во сне?

...

      сегодня 31 декабря. завтра будет ровно год, как я люблю тебя и ровно полгода с того момента, как начал з а д ы х а т ь с я от любви к тебе. я очень хотел остаться дома в столь светлый для всех праздник, ведь там… улица, люди, пары и ты. ты, твои друзья, снова смех и суджон. суджон, суджон, суджон, везде она! с тобой, без тебя, в коридорах, на обеде, в кабинете, на улице, почему? это – твой тип? нужно ли мне быть затычкой в каждой бочке, чтобы ты заметил мои чувства, чонин?       — хочешь прогуляться? – твой голос будто дрожит, но я уверен, что это лишь мое воображение. что с людьми делает надежда… ты просто стоишь у моих дверей, у м о и х, а не своей благоверной, а сердце уже зашлось в бешеном ритме, заставляя кровь приливать к щекам.       — я… чонин, я не думаю, что ты там, где должен сегодня быть.       — думаю, это решать не тебе, кенсу-я.       и мы стоим на площади под крупными хлопьями с зажженными бенгальскими огнями. ты смотришь на фейерверк и радостно смеешься, а я смотрю на тебя и лишь молча улыбаюсь. видеть, как ты счастлив – все, чего я достоин. но я и не прошу большего.

...

      я никогда не считал свою болезнь чем-то, что убивает меня. но сегодня, когда увидел первые ожоги на руках, то понял, что все зашло дальше, чем должно было.

...

      — вы же понимаете, что после этого люди уже не жильцы? – мужчина лет сорока лишь на мгновение скользнул по мне уставшим взглядом, а после тут же обратно вернулся к заполнению бумаг. такие безрассудные молодые у него, очевидно, уже бывали не раз, так что он привык к этому липкому ощущению скорой смерти, окружающему его.       — это правда неизлечимо? даже если… добьюсь взаимности? – я продолжал заламывать себе пальцы, которые были покрыты небольшими синяками уже вот как три дня с момента осознания масштабов проблемы.       — это, возможно, продлило бы вашу жизнь, но, увы, в медицинской практике еще не было замечено ни одного такого случая. сожалею.

...

      с марта я начал с г о р а т ь от своих чувств. и это оказалось принять легче, чем я думал. я имею в виду… я знал, что это когда-нибудь закончится. нужно просто уметь принимать любой исход. но ты до сих пор не замечаешь, ведь я не хочу, чтобы мы были вместе лишь из жалости. да и кому это сейчас поможет? никому. поэтому когда мы встречаемся в университете, я лишь сильнее натягиваю рукава рубашки и сразу после прощания убегаю за угол, чтобы откашлять мелкие лепестки ромашек, половина из которых тлеет, не успев долететь до пола.

...

      уже середина апреля. свой дневник я начал вести в декабре позапрошлого года, так что теперь он больше похож на походный журнал какого-то старого путешественника, чем на любовные записки страдающего. и т л е ю щ е г о изнутри.       я вновь сижу за учебниками в библиотеке и лишь краем взгляда замечаю двух подозрительно шепчущихся людей, что быстро забегают за дальние стеллажи. снова, наверно, парочки решили, что эта святыня – место для поцелуев и тихих хихиканий, которые никем не окажутся замечены. но эти двое (одна) слишком знакомо громкая.       черт меня дернул подняться и с тяжелым вздохом пройти к нарушителям, чтобы попросить их быть тише. только я открываю глаза, как замечаю во тьме макушку, плечи и спину, которые узнаю из миллиона. еле слышно вбираю воздух в легкие и убегаю, не осознавая, куда. лишь бы дальше от этого отвратительного осознания безнадежности.

...

      последние полтора месяца проходят как в густом тумане. я помню, что не выходил из дома неделю и ежедневный стук в железную дверь. помню тянущиеся руки, которые на полпути обессиленно падали. спустя еще неделю я начал всерьез избегать тебя. не потому что мне больно, лишь потому, что ожоги стали подбираться к горлу и скрывать их все сложнее. на улице становится все жарче, а я буквально физически чувствую напряжение между нами.       и вот, ты кричишь. много, долго, просишь объяснить, что происходит со мной, с нами. хватаешься за волосы и трясешь меня за покрытые корками плечи. а на улице уже середина мая.

...

      я чувствую, что близок к смерти, как никто другой. предыдущие десять страниц пропитаны слезами, за что я извиняюсь перед тобой, дневник. как думаешь, чонин прочтет тебя после похорон? надеюсь, что он исполнит эту последнюю волю и поймет, что я не просто умер. а умер за л ю б о в ь. так даже и не очень страшно.       не знаю зачем, но я бегу. я хочу сказать ему «прости» за все те последние полтора месяца игнорирования и страха. чонин-а, прости за это, за ненависть к суджон, за закрытость, за то, что я слишком занят собой и учебой, за то, что л ю б л ю тебя. прости за то, что покидаю тебя.

...

      но что… что ты делаешь здесь?