однажды в сказке;

Ее как магнитом тянет на сушу сколько она себя помнит. Помнит слова Себастьяна, что раз за разом напоминал ей, что там опасно, что они на людей совершенно не похожи, что только дома они могут быть в безопасности, только здесь. Помнит об этом, когда соглашается на сделку с Урсулой, подписывая ее контракт, толком даже не вслушиваясь в его условия сначала даже. Понимает, что сглупила лишь тогда, когда в себя приходит на берегу от невыносимой боли в ногах. Кости словно выламывает и выкручивает, Шерил скулить от боли была бы готова, если бы у нее дышать получалось ровнее. На глазах слезы выступают, а ногти в ладони впиваются сами по себе, кожу раздирая; человек она меньше часа, а у нее уже кровь. И если люди живут с такой болью постоянно, то ей быть человеком совершенно не хочется больше, не нужна ей никакая бессмертная душа. Боль утихать начинает слишком медленно, а возможно она просто уже начинает к ней привыкать, когда снова голос ведьмы морской слышит. Совсем негромко, он толщей воды приглушен, но звучит так отчетливо, словно бы она на ухо ей шепчет, что Шерил передергивает, и каждое слово ее обратно в глотку засунуть хочется. «У тебя три дня, маленькая русалка. Если за три дня ты не найдешь свою ту-самую-любовь, то станешь морской пеной и никто и никогда уже не вспомнит, что ты когда-то существовала. Три дня, чтобы найти любовь и чтобы тебя полюбили взаимно, а иначе — смерть.» Голос Урсулы у нее где-то за грудиной отдает, вибрирует, оседает за ребрами илом, а ноги начинают дрожать и подкашиваться совершенно не потому, что она до этого момента никогда и не стояла, а тем более и не ходила, совсем не поэтому. Эта совершенно глупая эйфория проходит, чем больше вдохов она делает. Воздух отрезвляет ее — или травит, кто знает? — но идея не кажется теперь такой замечательной. Она знать не знает где искать принца своего, даже имени его не знает, лишь помнит волосы черные и что он не намного старше ее был. Шаг нетвердый делает, второй, все эти действия она знает в теории лишь, но носом в песок мокрый не летит все же. Успевает дойти от побережья до травы и первых редких деревьев, и только тогда замечает, что у нее ноги босые, а вместо хвоста и ракушек — простое платье по щиколотку. Взгляд на стену замка бросает и думает, что это было бы слишком просто, не могла ее ведьма отправить именно туда, где и принц ее будет. Направлением своим лес выбирает, совершенно не сомневаясь в том, что в замке ее бы точно ждал какой-нибудь подвох.

###

И кто бы подумать только мог, что твоя родная мать может стать Злой Королевой, которая, ведясь на провокации чертового «зеркала» — мужа и твоего отца — захочет твоей смерти. Вот и Веронике в это совсем не верилось ровно до того момента, пока Андре, во время очередной конной прогулки, не сказал ей, что сегодня вернуться он должен один, с руками в крови и с ее сердцем в придачу. Вероника не плачет, нет. Плащ снимает, чтобы не запачкать его кровью, хоть он и без того красный, а сама только и думает, как ей умудриться сбежать от лучшего материнского охотника. Во все глаза на Андре смотрит, когда он говорит, что принесет ее матери сердце какой-нибудь большеглазой лани, та ведь разницы все равно не заметит. В щеку его целует, прежде чем кинуться в чащу леса мимо тропинок, чтобы затеряться уже через пару мгновений, сжимая в пальцах под плащом нож, которым ее должны были убить по приказу родной матери. Думает, что пропала, когда на опушке врезается в грудь мужчине какому-то. Крепкому, низкорослому и приземистому. Который еще и не один. Пальцы белеть начинают от того, как крепко она вцепляется в рукоять ножа. Змеи, которых в их краях звали не иначе как Гномами, чтобы лишний раз подчеркнуть их несостоятельность. Понимает сразу, что ей это не сулит ничем хорошим, что сердца своего она вполне еще может лишиться, если настроены они будут слишком враждебно. Теряется абсолютно, когда один из них куртку снимает, на ее плечи накидывая, и уточняет низким голосом, не замерзла ли она в таком платье и тоненьком плаще ночью в их лесу. Напрягается, плотнее кутаясь в куртку, делая несколько шагов назад, на мужчин поглядывая исподлобья и с откровенным недоверием, на страх помноженным. Глазами с одного на другого бегает, с удивлением замечая среди них и совсем молодых мужчин, что лишь немногим ее старше. Пойти с ними соглашается лишь после того, как мальчишка молоденький, лишь на пару лет ее старше может, говорит, что или с ними, или тут просто замерзнет насмерть, ночи здесь слишком холодные, даже если куртку себе оставит, то все равно до утра не доживет. Здравый смысл побеждает, равно как и то, что ни один из них не пытается на нее накинуться и отобрать нож, который не заметил бы только слепой, а среди Гномов таких точно нет. Остается с ними, потому что они позволяют. На удобных и взаимовыгодных для всех условиях. Вероника не становится одной из них, но не мешает им разбойничать и обкрадывать ее мать и ее верноподданных, порой помогает даже, советы дает им, что и выходит ей в итоге боком.

###

У нее все ноги уже в кровь содраны, когда Шерил понимает, что стоило начать все же именно с замка. Или хотя бы разжиться там парой обуви, чтобы не кусать сейчас губы в кровь от боли. Ей уже кажется, что этот лес никогда не закончится, что конца у него нет и она так и будет блуждать здесь все отведенные ей часы, а возвращаться ей совсем не хочется, ведь это значит потратить впустую еще треть дня и изодрать ноги еще сильнее. Выбор делают за нее. Шерил даже сообразить не успевает откуда слышит голоса, но по привычке тут же пытается спрятаться, спиной вжимаясь в дерево. И подслушивать она не собирается совершенно, да и не так уж и хорошо слышно, чтобы разобрать все. Только вот кусок чужого разговора она слышит просто прекрасно. — ... яблоко было у нее в пальцах, а Свит Пи сказал, что видел рядом с домом какую-то старуху в рванье в тот день. Не удивлюсь, если это дело рук ее матери. Гермиона та еще сука. — Сейчас не важно насколько Гермиона сука, парни. Важнее то, что нам не помог ни тот рыжий принц с севера, ни тот приезжий будущий король с каких-то новых там земель на западе. Остался лишь один вариант - тот черноволосый парень с юга, какой-то там по счету на престол принц речных земель. — Я все еще считаю, что мой поцелуй ее точно разбудит. — Заткнись, Фогарти! Ей хватает и обрывка этого разговора, чтобы понять, что она следом за этими мужчинами пойдет. Во-первых, они выведут ее из чертовой чащи леса, во-вторых, они выведут ее прямо к принцу, возможно тому самому, которого она спасла. А если и не к нему, то кто-то может знать о том, где можно найти ее принца. Главное лишь не шуметь, но они сами так громко шагают и смеются, что ей не нужно к ним приближаться, да и босая она делает не так много шума, чтобы ее услышали. Успевает уже стемнеть, когда они приближаются к какой-то поляне со свечами и каким-то стеклянным ящиком в центре. И сначала ей кажется, что она почти сама попала в лапы к колдунам, что как и их морская ведьма, дурачат головы и забирают все то, что дорого. Пока она не понимает, что в стеклянном ящике лежит девушка. А если так, то они даже хуже Урсулы. Взгляд отвести не может, как загипнотизированная смотрит на отблески пламени на чуть замутненном стекле. Девушку разглядеть лучше пытается, стремясь понять живая она там или мертва. А на ум так и приходят все те рассказы отца о том, что русалки раньше чаще поднимались на поверхность, пока их ловить не стали в такие же стеклянные коробки, пока их не стали считать диковинкой и необычной зверюшкой. Шерил девушку не знает, не может ее в принципе знать, но помочь ей хочет. Просто вытащить ее из этого ящика из стекла на воздух и помочь сбежать. А там она, быть может, и с ее проблемой поможет разобраться, вдруг она знает ее принца?

###

Последнее, что помнит Вероника — обезображенное лицо старухи со знакомым выражением глаз и яблоко, которое она ей так настойчиво пыталась впихнуть. А дальше укус, глухой хлопок где-то у нее в голове словно и темнота. А следующее: безумно красивое лицо какой-то незнакомки, рыжие волосы которой идеально подсвечены только встающим солнцем и крики Гномов где-то рядом. Рыжая за руку ее дергает, тянет и что-то сбивчиво ей говорит, что им нужно бежать, скорее бежать, пока они еще не проснулись, Вероника ее пальцы в своих сжимает и не дергается с места. Отпускать эту девчонку она не планирует, ловить ее по всему лесу тоже. — Куда ты, ненормальная? Стой! Какие они тебе колдуны? — Вероника смеется, на напуганную девчонку смотрит, не понимая почему смеха со стороны остальных не слышит, почему они лишь пялятся ошарашенно. — Это же Гном... то есть Змеи, я хотела сказать Змеи Южных Земель. Благородные разбойники и просто хорошие люди. А то, что они могут связать больше десяти слов и знают про мыло, не делает их еще колдунами. Шерил руку из хватки не вырывает, пальцы чужие сжимает и затравленно смотрит на окружающих их мужчин. Слова незнакомки не успокаивают совершенно, она ножи на поясе у них видит, она их взгляд на себе ощущает кожей, и думает, что «хорошие» люди выглядят совершенно иначе. И точно не живут всемером в лесу с одной девушкой, которая спит в стеклянном коробе в окружении ламп и свечей. — Выходит, мы зря принцев искали? — Заткнись, Фогарти! Вероника взглядом насквозь их прошивает и садится в своем гробу, все так же руку новой знакомой не выпуская. И только сейчас понимает, что они не дома и не у дома, что в лесу, что здесь пятеро из семи, костер и вокруг него лагерь. Ногами земли касается, замечая, что крышка ее гроба разбита, а девчонка эта дурная голыми ногами стоит прямо на кусках стекла, словно бы не замечая этого даже. За руку ту тянет за собой, в сторону костра, чтобы та погреться могла и отдохнуть. Головой машет, от теплого плаща отказываясь, но головой кивает на рыжую, под нос себе фыркая, когда та нервно дергается от упавшей на плечи тяжелой и мягкой ткани. — Вы расскажете мне что случилось, и как мы вообще оказались здесь, но сначала раздобудьте для нее туфли, кто-нибудь.

###

— И кто же ты такая, спасительница моя? Вероника рыжеволосой улыбается, кружку с чаем травяным ей передает, мимолетно пальцев ее коснувшись, словно бы случайно, словно бы не для того, чтобы в который раз поразиться тому, какая кожа у нее мягкая. Узнать откуда взялось это большеглазое чудо с огненными волосами хочется ужасно. Да даже если бы она была прислана сюда матерью, то Вероника бы не позволила ее и пальцем тронуть. — Меня зовут Шерил. Я одна из дочерей морского короля. Можно считать, что принцесса моря, — в пальцах горячую кружку сжимает, глаза отводя в сторону, чтобы просто не пялится на ее новую знакомую. На наследную принцессу Веронику, которую собственная мать с отцом были готовы убить. Которая просто ужасно красивая с этими ярко-красными губами и бледной кожей, цвета морской пены или снега, как сказал кто-то из Змеев. Говорить им о том, что она не знает, что такое снег, Шерил не стала. Говорить им, что это ее первый день на поверхности — тем более. — Что ж, русалочка, если своим пробуждением от чар, я обязана именно тебе, то, быть может, ты поможешь мне и мое королевство вернуть? Будешь моим тайным оружием и моим спасением, если мать вдруг снова захочет меня убить? — она рыжие волосы от лица той отводит, чтобы в глаза ее заглянуть, совершенно не замечая того, что все Змеи притихли и наблюдают за ними слишком внимательно, сквозь пламя от костра. Мысли о принце из головы Шерил выветриваются окончательно. Только теперь не из-за боли слепящей или усталости, а из-за принцессы, что сейчас сидит перед ней, улыбается ей и руку ее в своей сжимает, заглядывая в самые глаза, чтобы там найти ответ. Они и не вспоминает даже, что хотела у нее спросить про того самого темноволосого принца, спросить про принцев, что недавно были в море. В голове только голос Урсулы услужливо напоминает, что у нее осталось ровно два дня, чтобы найти любовь всей своей жизни. Шерил казаться начинает, что, быть может, это вовсе и не принц быть должен.

###

Шерил безусловно соглашается. Послушно переодевается в платье, которое ей приносит Вероника, чтобы в нем было удобнее, волосы расчесать себе позволяет, пальцами в чужих туфлях шевелит. И совершенно не знает как подступиться к разговору о том, что у нее полтора дня осталось, а потом она в пену обратиться и о ней просто забудут все, кто когда-либо ее знал. Шерил не хочет, чтобы о ней забывали; чтобы о ней забывала Вероника. Шерил готова рассказать ей все как на духу. Шерил кажется, что у нее есть хотя бы надежда на шанс. Они собираются, она шнурует на Веронике кожаный пояс, что больше на корсет похож и уже собирается заговорить, признаться и выложить все как есть, но не успевает буквально немного. В дверь стучат громко и резко, а потом Змеи входят. Шерил только лишь губы поджимает и решает отложить разговор на потом, делая пару шагов в сторону от Вероники, совершенно не претендуя на то, чтобы узнать подробности плана, ей они совсем ни к чему. Думает, пока они сквозь чащу на тропинку выбираются, где остальные уже ждут с лошадьми, чтобы не тащиться до замка вечность, что они ведь умереть могут. Просто не справится своими малыми силами против матери Вероники, ее отца и всего их окружения. Они просто могут не дожить до завтра, так что, может, ей даже не придется ни о чем ей рассказывать. Только вот почувствовать снова губы Вероники на своих хочется ужасно. А после этого она согласна будет обратиться пеной морской и умереть. Так, чтобы хотя бы пару секунд та о ней помнила и думала. Чтобы еще пару мгновений чувствовала ее. Шерил много и не нужно, просто чтобы эта девушка помнила о ней хотя бы на секунду дольше, чем все остальные. Тогда умирать будет совсем и не страшно даже.

###

Когда зеркало взрывается черными осколками, а Хирам Лодж, с пятном серебряной крови на груди, оседает на пол, Шерил слишком ясно понимает: они правда умереть могут здесь. Все они, включая Змеев, ее и Веронику. У Свит Пи уже рука, кажется, сломана, Шерил не берется утверждать, она тупо на куски зеркала у ног смотрит и совсем не чувствует сожаления. Это существо — назвать его отцом той у Шерил язык не поворачивается — хотело убить Веронику, а она просто не могла этого позволить. Шерил не знает откуда в ней решительность эта взялась, как она вообще вспомнить умудрилась, что Хирам Лодж — зеркало, не человек совсем, сущий монстр. Откуда идея, что если нож этот тяжелый, что ей дали Змеи, вонзить в зеркальную поверхность, то это остановить его сможет. Она ва-банк пошла, ее острыми кусками могло порезать, всплеск магии мог случиться, что был бы подобен взрыву и ее бы просто расщепило в секунды. Ей самой умереть не так страшно, как позволить умереть Веронике. Ей самой ведь и так меньше суток осталось. Потряхивает слишком ощутимо, она глазами ищет знакомую макушку, боясь увидеть ее бездыханной на полу. Вероника находится рядом с собственной матерью, которую старший Джонс держит крепко, такой же нож — как и у нее в пальцах — прижимая к ее горлу. Хирам в паре шагов от них, с рубашкой, по которой зеркальная амальгама растекается, вместо крови его. Больше всего к Веронике броситься хочется, чтобы убедиться, что она в порядке, что у нее ни царапинки, а их безумная авантюра выгорела, что у них все получилось. Но она с матерью разговаривает, она себе безопасное будущее создает в этот самый момент, а в ее будущем Шерил не будет. От нее к рассвету лишь лужица соленой воды останется и ничего больше. Утешать себя можно разве что тем, что она вроде бы как дважды жизнь спасла этой девушке, что пусть она ее не запомнит, но будет жить дальше. И определенно точно счастливо. Из зала уходит вместе со Свит Пи и Фогарти. Просто, чтобы затеряться в бесконечных величественных залах, коридорах и переходах этого замка. Ее не ищут, ну или она так успешно теряется, что ее просто не находят. Шерил не льстит себе: у Вероники сейчас дел и без нее будет слишком много, она просто и не заметит ее отсутствия, а Змеям и вовсе все равно будет. За грудиной дерет и ребра выламывает от осознания, что последние свои двенадцать часов она провести с Вероникой не сможет.

###

Они сталкиваются нос к носу буквально, когда за стенами замка уже непроглядные сумерки. Пальцами чуть выше локтей, сжимает крепче, чем стоило бы, совсем не только из-за того, чтобы Вероника с этой крутой лестницы вниз не полетела. Та только брови хмурит и смотрит долго слишком, внимательно, словно бы до самого дна ее глаз добраться хочет, что ей под таким взглядом становится неуютно. — Бегаешь от меня, русалочка? Шерил тут же рот открывает, чтобы закрыть его сразу же и глаза в сторону стыдливо отвести. Ей сказать на это нечего. Вероника права, правду в глазах ее все же отыскала, а Шерил все никак не может отделаться от ощущения, что у нее в голосе были нотки грусти и разочарования. Спросить хочется, неужели она ее искала, а не шла в собственную спальню, чтобы лечь отдыхать после тяжелого дня. — Змеи сказали, что ты решила собственную мать помиловать хотя бы пока... Благородное решение, достойное великой и добросердечной королевы. Горжусь тобой, белоснежка. Улыбается ей самыми уголками губ, руки убирая от нее, хотя хочется вцепиться и не отпускать уже никогда. Пальцами забраться под это платье, распустив ленты на корсете, и кожи касаться нежной и мягкой, губами на вкус ее пробуя. Вероника, кажется, снова в глазах ее все читает удивительно легко и просто. Шаг к ней делает, вставая совсем уж близко, нос к носу почти. Прядь ее волос отводит от лица с какой-то поразительной нежностью, за ухо ее убирает и подушечками мажет по коже, а у Шерил мурашки по спине бегут. — Змеи, черт бы их подрал, спросили у матери что это за проклятье было на мне, — не оговаривается больше, Гномами их не зовет, а Шерил и не замечает этого вовсе, лишь краснеть начинает, кажется. — Разбудить меня должен был лишь поцелуй любви. А я ведь «бездушная сука», как считала мать, значит и проснуться не должна была. Только мать не учла одно такое ужасно милое и чертовски храброе исключение — тебя. Шерил ответить не успевает. Чужие губы на ее губах, спиной она к стене прижата, а чужие юркие пальцы пытаются пояс на ней развязать. И стоило бы остановить Веронику, перехватить ее пальцы и попытаться разбудить в ней здравый смысл. Только на утро от нее не останется ничего, а эта потрясающая девушка вызывает в ней слишком много эмоций, чтобы ей можно было отказать. Они целуются всю дорогу до спальни Вероники, теряя по пути часть собственной одежды.

###

Свет яркий по глазам бьет, она лицом зарывается в подушку, в надежде поспать еще хотя бы пару часов в этой ужасно мягкой и удобной кровати. Чужие губы у нее на плечах почти одновременно с осознанием, что яркий свет — давно вставшее солнце. — Почему я все еще живая? Смех слышит негромкий, Вероника губами по ее спине ведет, вниз и вдоль позвоночника, чтобы кожу у лопаток зубами прихватить. У нее перед глазами картины ночи прошедшей, как по щелчку. Собственное отчаяние, пьянящая решительность и уверенные и ласковые касания в ответ. — Видимо, заклятье вашей ведьмы вполне засчитало как признание в любви — секс. Шерил переворачивается резко, на кровати садится, одеяло придерживая одной рукой, чтобы на взгляд Вероники наткнуться. На взгляд ужасно довольной Вероники, которая и не думает даже о том, чтобы одеться или хотя бы прикрыться краем одеяла. — Мать рассказала, если тебе интересно. Когда я проснулась от твоего поцелуя, они с отцом стали выяснять кто ты такая, русалочка, со сроком жизни в три дня, если любовь свою не найдешь. Молчание повисает тяжелое и тягучее, прежде чем Шерил выдыхает. С таким невероятным облегчением, что Веронике неловко становится даже, что не сказал ей обо всем еще вчера вечером. Мысли об этом, как и вина, выветриваются из головы поразительно быстро, только она пальцы этой рыжей девчонки на своей коже чувствует. Шерил губы ее сминает и думает, что Себастьян был не прав: у них с людьми намного больше общего, чем кажется. Прав только бы в том, что в безопасности она лишь дома, только вот дом ее теперь — Вероника.