you're the best.

— Я бачила, як ти там готувала. И кого хотіла злить.* — Юля, я тебя щас тарцану. — Ти тільки це і можешь.** — — — — — — — — — — — — — — — — Мені просто стидно, шо її звати Юля, так само, як і мене. Це просто ужас.*** — Это наверное были самые последние слова, которые меня, вот, задели. — — — — — — — — — — — — — — — — Ектор!**** — Вона мені в лице з кулака дала!***** — — — — — — — — — — — — — — — — Я ей, в общем с левой, нормально так дала. — Карета дала ей в жбан. — — — — — — — — — — — — — — — — Юлия, вы абсолютно дискредитировали себя на этом проекте. Мы посоветовались и решили, что вы больше не можете оставаться на этом проекте. Снимайте ваш фартук. — В её глазах я видел, что она понимает и сожалеет о том, что она сделала. — На самом деле жаль, что это именно Карета ушла, мы ведь с ней столько пережили.

* * *

Женя курил облокотившись о железный столб. Он смотрел в пустоту, а в голове крутились слова Эктора. "Эта кухня не терпит слабых, поэтому сегодня вы покидаете наш проект." — Блять! — грозно выкрикнул Шмель, ударяя стопой по железной херне и слегка морщась от боли. — Успокойся, всё равно уже ничего не вернуть. — Карета сидела на каменном возвышении и так же курила, делая глубокие вдохи и выдохи. — Ты бы могла пройти. У тебя блюдо ничо такое. Лучше, чем моё. — усмехнулся Гергец, туша сигарету. Юля тяжело вздохнула, вставая с возвышения и начиная ходить из стороны в сторону. В голове мысли перекручивались, мозг отказывался думать. В голове всё ещё звучали оскорбления Юли, её перекошенное лицо от удара, её крики и плач и слова Эктора о том, что Прокопенко поступила до ужаса, до чёртиков, до ломки и тошноты неправильно (!). Карета выкидывает недокуренную сигарету и вспыхивает, как стейк, политый алкоголем и подожжённый горелкой. — Это губатая уже конкретно замахала. Я же тринадцать раз предупредила, начнёшь наезжать, тарцану. Причём я могу. А она начинает, "Ой, ти нічого не вмієш, ти тупа, жирна уродіна. Ужасний чєловєк, ужасний******". — Юля сделала глубокий вдох, чувствуя, как на ресницах застыли солёные слёзы. Резко она перевела взгляд на Женю. — Шмелёчек, родненький, я ужасно извиняюсь за ситуацию с этими макаронами, я правда не знала, что тот сотейник был твоим. Я думала, что это что-то лишнее. — Витальевна, блять, ну чё ты как не родная? Я всё понимаю. Ну я, конечно, бледного нормального такого словил, мать, когда ты её двинула. — усмехнулся Гергец, подходя чуть ближе к своей собеседнице. — Хай та губа у неё отпадёт да провалиться, знаешь. Но на этом выступлении Кареты не закончилось. — Ну ты понимаешь, что теперь из-за того, что эта курица не умеет вовремя заткнуть своё губатое рыло, меня выкинули с проекта, как блохастую шавку. — Карета, угомони гормоны. Но Витальевна и не думала успокаиваться. Поэтому бедный Шмель стал свидетелем трёхчасовой (не в буквально смысле, разумеется) тирады на тему, какая Юлия Шолудько ужасная, страшная, губатая тварь, которая всем мешает жить на проекте. И пусть Великая приготовит из неё равиолли, Левензон сделает из неё тесто, а Клопотенко сделает котлеткой в своём бургере. Наконец устав слушать выступлении девушки, Гергец в два счёта оказался рядом с ней, хватая её за плечи и хорошенько встряхивая. Да так, что бедная Карета аж замерла на месте. Женька уже открыл было рот, чтобы сказать что-то по типу, "Успокойся, Витальевна, всё будет заебись, не лови ты бледного, жизнь не окончена", но замер. Замер, глядя в чужие проницательные, красивые глаза. Гергец никогда не замечал, какие красивые глаза у Кареты. Конечно, он часто задумывался о том, какая она — настоящая Юля. Когда они часто оставались наедине, прогонялись по бокальчику вина, обсуждая участников, судей, конкурсы и всякую подобную "мастершефную" шнягу. Он часто, якобы невзначай, глядел на красивое, — даже и без косметики — лицо, красивые шелковистые волосы, аккуратные и утончённые черты лица. Он и сам начал замечать свою привязанность, особенно после того, как в очередной роз Шолудько назвала Прокопенко уродиной. Гергец взбесился, оказавшись впритык к смелой девчонке с фразой: "А губатая у нас тут типо супер модель по-селянски, чи шо? Будешь рот свой на других раскрывать, я тебе его закрою, я тебе говорю". Он увидел, как губы Кареты тронула лёгкая улыбка, и сам улыбнулся, не обращая внимания на обиженную мисс ПГТ, которую убежали успокаивать ржавые. Вот и сейчас он замер, глядя на Карету, оглядывая её черты лица, будто бы намереваясь запомнить, ведь, возможно они и не встретятся. А дальше он сделал сумасшедшее. Гергец наклонился к лицу Прокопенко, накрывая её губы своими. Обычно губы девушек на вкус как-то сладко, но не у Юли. Её губы — это смесь полупрозрачной помады, жареных грибов и слегка горьковатый вкус в уголках губ. Женька долго не мог понять, что это, а потом допёр, что это потёкшая тушь, что проложила свой путь аж до губ. Удивительно. Губы Кареты были горячими, как раскалённая сковорода на которой Гергец жарил эти злоебучие колбаски, которые, сука, лопнули. Но не собираясь заострять на этом внимание, Женя вскоре плавно отстранился от девушки. Как только глаза двоих встретились, Женя смущённо улыбнулся, проведя рукой по шее и переминаясь с ноги на ногу. Но вскоре убрав эту елейную мину, он вернул своему лицу обыденное выражение. — Ш-Шмель... — еле-еле выдавила из себя Юля, испуганно глядя на собеседника и хлопая своими ресницами. — Ты лучшая, Карета Витальевна. — что ни на есть искренне улыбнулся Женька, чуть похлопав её по плечу и слыша рокот мотора. Оглянувшись, Гергец улыбнулся прибывшей машине и помахал знакомому водителю. Улыбнувшись на прощание Карете, парень направился прямиком к машине. Как только его рука коснулась заветной ручки, он резко остановился, слыша голос. Её голос. — Не прощаюсь. — И я. — улыбнулся Гергец, чувствуя, как тепло разлилось в груди. — Ты только мужу не говори, а то не одобрит, я тебе говорю. Под аккомпанемент смеха Витальевны, Женя сел в тарантайку, давая водителю указание, мол, сначала меня отвези, а потом за ней приедешь. А как только машина отъехала от павильона, парень в последний раз взглянул на её удаляющийся силуэт и улыбнулся. — Ещё увидимся, я уверен.