Этюд банальности с претензией на гениальность

Бьякуран чуть щурится, внимательнее вглядываясь в образ Десятого Вонголы. Тот мнётся, краснеет за выходки своих Хранителей, будучи не в силах их угомонить. Джессо всё никак не может взять в толк, каким чёртом этого мальчишку вообще занесло в мафию. Он сжимает в пальцах маршмеллоу, чуть пружинящий от давления, разглядывает уже его и перекатывает по языку сладость, настолько приторную и приевшуюся, сколь и все лица в этом зале. Бьякуран откидывается в кресле, закидывает ногу на ногу и забрасывает в рот ещё одну зефирку, тщательно смакуя её въевшийся в рецепторы вкус. Определённо, такой человек, как Савада Тсунаёши (опальный японец, ты погляди, как далеко от Востока забрался!), просто не сможет удержать власть в своих руках. Джессо усмехается самыми краешками губ, приторно — так же сладко, как маршмеллоу в шуршащей упаковке — улыбается на какое-то изречение босса из семьи Пиретти и лукаво щурит глаза, украдкой наблюдая за Десятым. Это… будет интересно. Ему только-только стукнуло шестнадцать, не иначе — какой-то субтильный, недоразвитый и пугливый, как оленёнок. Глаза огромные, смешно выпучены и щёки окрашены в розовый, как и блестящие губы, которые мальчишка всё время облизывает. Бьякуран неосознанно проводит языком по губам, размазывая по ним сладость маршмеллоу, и едва уловимо морщится, тут же непринуждённо улыбаясь сидящему слева Кике, который от этого, не скрываясь, кривится. Бьякуран лишь насмешливо хмыкает и показательно растягивает губы чуть шире, Кике горделиво фыркает и нарочито небрежно откидывает за спину волосы. Джессо, впрочем, не до него. Он продолжает наблюдать. Молодая Вонгола только вышла в свет, Наследование прошло, говорят, в строго ограниченном круге лиц, в который отчего-то входили Шимон и Каваллоне. Бродили слухи, что всё было не так гладко, как распевал Девятый, но на все провокации молодняк стоически ломал несознанку. Впрочем — Бьякуран повёл плечом, перенося вес на локоть, подпирая висок костяшками — это было бы очевидно: признаваться в слабости перед шакалами, готовыми чуть что впиться мёртвой хваткой в глотки всей Вонголы разом... глупо, по меньшей мере. Это было интересным фактом при всём его — он иронично приподнимает брови — уважении к юному Вонголе. И железной уверенности в его несостоятельности, что в качестве босса, что в качестве личности. Полный и абсолютный ноль с претензией на отрицательное значение. Савада Тсунаёши был… юн. Молод, горяч и, пожалуй… труслив, да, это подходящее слово. Он предпринимал вялые попытки урезонить разошедшихся Хранителей, Ураган уже достал динамит и напрямую угрожал Дождю кровавой расправой, Гроза барагозил непойми где, вызывая возмущённые крики, когда барышни находили его копошащимся у них под юбками пышных и не очень платьев. Облако в открытую — с тонфа наголо — стремительно рассекал толпу в поисках Тумана, раздраконившего его почти до бешенства. Относительно тихо себя вёл только Солнце, что удивительно при всей его громкости, да зашуганная малышка, хвостиком таскающаяся за Вонголой. Предпринимал эти попытки урезонить свою маленькую Семью Савада настолько вяло, будто и не делал ничего вовсе. Бьякуран вздохнул, ловя себя на мысли, что взгляд снова зацепился за губы Вонголы. Они блестят от слюны, наливаются кровью от того, что Десятый их постоянно кусает и поджимает, бессильно бесится и впадает в отчаяние. За этим наблюдать даже… забавно. Единственное утешение, скрашивающее этот скучный вечер карминово-красным. — Босс, до окончания банкета остался всего лишь час. Не пора ли… откланяться? — Кике учтиво чуть кивает ему в дань уважения — ха, от него этого дождёшься разве что на приёмах, — но не смотрит даже в лицо, только немного наклонившись в его сторону. По правую руку от Джессо стоит заинтересованно поднявший голову Закуро. Ураган сморгнул сонную пелену и зевнул, не потрудившись прикрыть свою пасть рукой. Кике на его поведение сморщил нос и поджал губы, всем своим видом выражая презрение. Бьякуран выхватил из пачки последнюю зефирку и смял упаковку в кулаке, рассматривая сладость, как какую-то интересную диковинку. Вместе с тем напрочь игнорируя Облако. — Ну-ну, Кике, вечер только начинается, — усмехнулся Бьякуран, закидывая маршмеллоу в рот, краем глаза подмечая, как молодой Вонгола бочком двигается к балкону. По губам растеклась предвкушающая улыбка. Вечер определённо принесёт плоды. — Прикрой меня, — и быстро шмыгает за колонны позади себя под шипение возмущённо вскинувшегося Кике. Какие, ещё бы знать. Бьякуран осознаёт, что у медали две стороны — напоказ и та, что постоянно прячется от взглядов посторонних. Чёрная, потайная, кровожадная тварь под личиной ангела. Как обратная сторона луны — никто и никогда её не видел ввиду совпадающего цикла вращения с Землёй, но… она ведь есть. Есть определённо, вот и юного Вонголы тоже должно — просто обязано — быть что-то, скрытое от чужих глаз. Всё гениальное просто, это знает даже первоклассник. И даже у шкатулочки с обручальным кольцом найдётся потайное дно, стоит только ковырнуть глубже и тщательнее. Предвкушение отражается во всей его позе, уверенность бьёт ключом и выплёскивается в мягкой, чуть пружинящей походке, плавной и грациозной, как у кошки королевских кровей. Эдакий изящный хищник, вышедший на охоту лишь для того, чтобы немного поиграть с добычей. Мягко, обманчиво-мягко и обворожительно в этой хищной грации и нарочитой мягкости. Самого Бьякурана это завораживает, нарциссизм всегда был ему присущ. Глупо стыдиться того, чем можно гордиться. Он раскланивается с дочерью главы Висконси и даже целует её узкую холёную ладошку под смущённый наигранный смех. Это не противно, но… вызывает внутри отторжение. Жеманность и снисхождение, слепота и полная уверенность в том, что он позволит какой-то девчонке окрутить себя под одному только взмаху ресниц. А вот это — Джессо невзначай скользит взглядом по хрупкой фигурке вонгольского хвостика — уже интересно. Девочка — даже младше Десятого, наверное! — имеет твёрдый взгляд при всей своей хрупкости и лёгкости, нематериальности даже. Глядит взросло и остро, будто стеклянным крошевом проходится в опасной близости от крупных артерий и вен. — Хо-о-о? — тихо тянет Бьякуран и заискивающе улыбается ей в ненавязчивой попытке обольстить. Щёки, вопреки расхожему мнению о скромности и мягкости Докуро Хроме, не розовеют ни на тон, только скулы отчётливее проступают на худом бледном лице. Острый подбородок, острые локти и колени, острый взгляд одного-единственного глаза. Вся она — один большой осколок чего-то некогда целого, разбившегося вдребезги и склеенного наспех сколами наружу. Она чётко и вкрадчиво заявляет всем своим телом, всей собой: «Только попробуй». Опасные, опасные нынче девушки слетаются в мафию на огонёк. Джессо хмыкнул и предпочёл не заметить её пристальный пронзающий насквозь взгляд. Девочка ещё совсем, совершенно как Юни. Только немного повыше и внешность не та, да и характер… Впрочем — Бьякуран вдохнул посвежевший от близости к открытому пространству воздух и немного расслабился, более свободно разводя плечи — кто не без греха. И невинная мысль теплится в голове: Может, он сам? Хотелось бы верить, Бьякуран дёргает уголками губ и складывает ладони за спиной в замок. Вонгола находится сам собой, его и искать не надо. Сидит на парапете, свесив ноги наружу, запрокидывает голову так сильно, что кажется, будто шея вот-вот переломится пополам, а лохматая голова прокатится по мрамору, пятная его багряно-кровавыми кляксами. Весь такой беспечный, невинный и незапятнанный, не ведающий зла и подлости. Подойди, столкни — никто и не заметит. Обхвати цыплячью шею пальцами, сдави так сильно, что позвонки не выдержат. Переломи, сверни шею… Поцелуй. Бьякуран озадаченно встряхивает головой, будто бродячий пёс. Вся грация хищной кошки теряет своё величие, становится, скорее, вычурными попытками походить на льва, будучи гиеной. Это ему… определённо не нравится. Глупость. Её апофеоз, сама эта мысль. — Скучаешь? Звучит немного бестактно, но этот мальчишка большего не заслужил. Юн, труслив и глуп, не достоин. Не вздрагивает, не оборачивается, не пытается удержаться на парапете, медленно съезжая вниз. Бьякуран невзначай подсчитывает, что с третьего этажа падать не так уж… и далеко. Всего-то пара переломов. На губах сама собой появляется едкая в своей загадочности улыбка. Немного снисходительности, немного недосказанности, немного глумливости и скрытого смысла. Если не головой вниз, разумеется. Пара переломов шейных позвонков, конечно, проблема существенная, как и раскрошенный череп, к слову, но бесполезная, так как проблем у трупов нет. Лежат, гниют и радуют наследничков отцовских капиталов. Джессо относится к этому с юмором, ему нетрудно заставить кого-то перестать отравлять его мир своим существованием. Это… как прыщ выдавить. Раз — и всё. Легко и просто. Всё гениальное просто, только не каждый до этого додумывается. Впрочем, думать тоже может не каждый. Не трагично для мира, хотя как посмотреть. Десятый не ответил, подмечает Бьякуран с затаённым предвкушением, распускающим внутри цветок за цветком. Огромный цветущий сад гниющих лилий. Как мило. Губы дёргаются, но Джессо удерживает на лице приветливую улыбку, насквозь пропитавшуюся сладким приторным зефиром. Не отвечает Вонгола долго, томно вздыхая, как какая-то барышня на выданье. Девственница на жертвенном алтаре, ну что за цирк. — Дон… — Бьякуран запинается всего на долю секунды, — Вонгола? Этого мальчишке на парапете хватает сполна, чтобы как-то не так хмыкнуть. Джессо думает, усиленно думает, буквально буравя тощую спину мальчишки пристальным взглядом. Звук этот был до колик насмешливым, мрачным, пропитанным иронией и снисходительностью. Как глупый мальчишка смог вместить это в один короткий пренебрежительный звук, он понять не мог. Не укладывалось в голове, просто не укладывалось, словно абсолютно разные кусочки пазла, которые ты с отчаянием пытаешься склеить, но даже фрагменты там изображены диаметрально противоположные. Это… странно. И — Бьякуран не хочет признавать и не признаёт — страшно. Есть в этом что-то жуткое, заставляющее его лилии гнить ещё быстрее. Девственно белые — чернеть, скручиваться и буреть, превращаясь в склизкую вязкую дрянь. Кажется, вот-вот дойдёт до крыльев. Мальчишка не оборачивается, это нервирует. Это злит. Это… завораживает. Тоненький, субтильный, хрупкий: цыплячья шея, угловатая фигура, острые коленки и худые пальцы, расслабленно лежащие на парапете. Схвати за руку — переломишь кости в щепки, в сплошную труху. Чуть наклоняет голову вбок, ведёт плечом — медленно, завораживающе медленно и непонятно влекуще — весь такой податливый и земной, продажный, как шлюха из красного квартала. Мягкий и пушистый, шёрстка белая и чистая, вычесанная до идеального состояния. Загадочный диковинный зверёк. Чуть поворачивается, краем глаза оглядывается и дёргает уголками губ. Едва-едва. Чуть щурится, чуть улыбается, чуть покачивает ногами в воздухе. Чуть неземной, чуть опасный. Всего по чуть-чуть. Настолько, что лилии моментом обращаются зловонной жижей. — Что-то случилось? — звучит участливо, мягко. Голос — ни низкий, ни высокий. Невзрачный, обычный. Отчего-то вкрадчивый и врезающийся в сознание, как вкус маршмеллоу в рецепторы. Бьякуран спешно облизывает пересохшие губы и улыбается шире. Играть можно и вдвоём, отчего нет. — Захотелось подышать свежим воздухом. Само спокойствие, сама непринуждённость. Джессо тихо подходит к самому парапету и останавливается всего в одном ярде от него, немного левее Вонголы. Тот и не против, по крайней мере, не выказал сопротивления. Не настолько близко, чтобы схватить за шею, но достаточно, чтобы столкнуть. Десятый лишь ногами в воздухе в очередной раз взмахнул и поджал их к самому заграждению, почти под себя, чуть подаваясь вперёд, но не сводя своего мягкого взгляда с внезапной компании. — Это утомляет, — с пониманием отвечает он, поддерживая спонтанную беседу. Но молчит перед этим не меньше минуты, позволяет Джессо себя практически изучить и изучает в ответ. Почему — Бьякуран этим совершенно не доволен — он смотрит только на эти губы? Искусанные, налившиеся кровью и до сих пор блестящие от слюны. Которые растягиваются в улыбке — светлой и никак не вяжущейся с тем, что до этого видел и осознавал Джессо. Совершенно, истинно верно. Возвести его уверенность в абсолют не дают лишь пьянящего цвета глаза. В них смешались мудрость и туманящий разум хмель. Проницательность, крошево стекла, облизанного морскими волнами, соль и горечь, оставленная разводами золотистого пламени у самого зрачка. Они даже светятся — это просто отражённые огни, тебе кажется — и сияют внутренней силой и знанием. Бьякуран с интересом склоняет голову к плечу и делает шаг вперёд — широкий и уверенный. И фута между ними не будет, Вонгола по-прежнему улыбается и даже не смеет рыпаться. Как… мышонок под веником. Кто из них ошалевшая от страха и мнимой вседозволенности мышь? — Ты… весьма интересен, — Бьякуран говорит предельно искренне, он уверен в этом. Прямолинеен и не думает, что в этом есть что-то зазорное или смущающее. Он говорит правду, а правдой запутать легче всего. Нет ничего проще, нет ничего гениальнее. Вонгола улыбается шире, опускает ресницы с долей благодарности. Прикусывает нижнюю губу, за которую снова цепляется взгляд. Бьякуран ловит себя на том, что делает почти незаметный наклон вперёд. Зачем. Вздёргивает бровь в смятении, но быстро перехватывает контроль над собственным телом и заискивающе улыбается — с долей загадочности, с искренним интересом в горящих потусторонним холодным пламенем глазах. — Лестно слышать, — в голос Вонголы закрадывается мягкое, почти неощутимое мурчание. Довольное, сытое. Кошачья лукавость и гибкость в каждом незначительном движении и мимике, в каждом выразительном звуке. Что сказать дальше. Что такого сказать, чтобы заинтересовать в ответ? Или он заинтересован уже? Бьякуран осторожно укладывает локти на парапет, до бедра Вонголы всего-то пядь, но даже так от его тела исходит ощутимый… жар. Или это от него самого? — Душновато, не кажется? — Джессо невзначай перехватывает задумчивый взгляд Десятого. Тот чуть ведёт плечом. — Возможно, так, — с лёгким сомнением произносит он, чуть повышая в тональности голос. Налёт безразличия, потеря интереса и нет-нет, а прослеживающая искорка лукавства. Вопрос на миллион, который Бьякуран не решится озвучить даже в своей голове. Так ли бесхребетен и труслив мальчишка, сидящий на парапете в небывалой близости от, возможно, самого опасного человека во всём вонгольском особняке? Этот образ накладывается на то, что Бьякуран видел и слышал ранее, и… и выходит, знаете… неважно. Пазл диаметрально противоположен, медаль раскручивается и поворачивается обратной стороной. От лилий и цветущего сада не осталось даже упоминания — бурая гниль, отчего-то похожая на густой мазут и кровь. Гореть наверняка будет хорошо. — Так Вы сбежали? — мальчишка как-то весело усмехается и откровенно оголяет шею, склоняя голову почти полностью, практически укладывая её на плечо. Птичий жест, не присущий кошачьим. Грызунам, впрочем, тоже. Лукавство тлеет угольками в коньячного цвета глазах — Бьякуран определился с сортом хмеля. Коньяк. Не виски. В нём нет льда, лишь небольшая холодность, оттаивающая всё больше и больше под действием интереса игры. — Что за предположения? — насмешливо тянет Бьякуран, не боясь обиженно фыркнуть. Вонгола приподнял брови и немного сместил центр тяжести, опираясь на руки. И дюйма не хватает до локтя Джессо, сам Бьякуран подмечает это лишь краем сознания. Губы, карминово-красные, налитые кровью и жизнью, мягкостью и теплом, что… — Но вы ведь сбежали, — наваждение и не думает спадать, всё крепнет в голове, настойчиво выбивается на передний план. Бьякуран одурманен, точно. Чуть встряхивает головой, насмешливо усмехается своим мыслям и неожиданно для самого себя тихо смеётся. — Ты меня раскусил, — снисходительно соглашается Джессо и позволяет себе соприкоснуться локтем с пальцами Вонголы. Короткое касание, но в коньячных глазах вспыхивает само пламя. Пожар, настоящий пожар с языками до небес и столбами чёрного удушливого дыма, забивающего лёгкие и не дающего дышать. Между ними нет и пяди, между лицами — и того меньше. Что происходит. Вопроса нет, просто… недоумение. Лёгкое, как пером по кромке воды. Едва-едва ощутимое прикосновение мысли к потоку сумбурных чувств, поджигающих то, что напоминает кровь и мазут. Поджигающих искрами из этих пламенных глаз. Зарево будет просто великолепным. Веет жаром, будто что-то на самом деле горит. Сам воздух плавится, сгорает, вынуждая чаще дышать и оттягивать узел галстука немного ниже, расстёгивать верхнюю пуговицу рубашки. Удавка на шее, змея, оплетающая и сжимающая кольца, заставляя задыхаться и чувствовать болезненное желание глотнуть свежего воздуха. О дыхании ли он думает? Коньяк употребляют прохладным. Но что мешает поджечь? Бьякуран подаётся вперёд совершенно неосознанно, завороженный этими глазами, этой улыбкой и карминово-красными губами, блестящими от того, что их постоянно кусают и облизывают. И даже этот чёртов жар им нипочём. Джессо облизывается чаще, много чаще, сглатывает сухим горлом и чувствует, как внутри горит его сгнивший сад. Действительно великолепно. Он пьян, он определённо пьян, околдован, заворожен настолько… Вонгола близко. Слишком, чтобы убивать, но достаточно, чтобы поцеловать. Он пахнет едва уловимой сладостью ванили. Не приторно, как маршмеллоу, а… в меру. Тот и сам склоняется ближе. Глаза в глаза, одно дыхание на двоих. Становится жарче, щёки и губы печёт этот жар, будто Бьякуран рискнул сунуть голову в горящее здание. К чёрту, а! Между ними нет и дюйма, считанные миллиметры, что чужое ощущается как своё. Аромат абрикосов дразнит рецепторы, во рту чудится их сладкий сок и мякоть, твёрдость косточки, будто проводишь языком по чужим зубам. Это… слишком, это слишком. Сладко, пьяняще, нереально. Лёгкие нотки алкогольных паров, сладость и всё больше и больше новых ароматов, составляющих сложный коктейль. И карминово-красные влажные губы, резко переломившиеся в ухмылке, ощутимой, скорее, кожей. — Прошу простить. Звучит как пощёчина, а ощущается как подлый удар в пах. Мальчишка резво перевешивает ноги через парапет обратно, заставляя ошарашенно отступить, слитным движением соскальзывает с него на балкон и мягкой невесомой походкой движется обратно в зал. Бьякуран обескураженно глядит ему вслед, чувствуя на губах жар и сладость абрикосов, во рту разливается послевкусие отчаянного желания, а в паху болезненно ноет. Это… ненормально. Это дико. Подумать только! Шаги уверенные, чуть пружинящие, чуть играющие. Взгляд через плечо лукавый и хитрый, горящий пламенем и подожжённым коньяком. Горит превосходно, заманчиво и так недостижимо, что… Лучше бы он дотла сгорел всего пару мгновений назад! Иррациональная боль дерёт грудь, тянет в паху и холодом вечера жжёт щёки, ещё пару секунд назад обожжённые живым пламенем чувства, затаившегося терновыми шипами в груди и глотке. — Я… — сбито шепчет Бьякуран, наблюдая за отвесившим ему шутовской поклон Вонголой, — впечатлён. Звучит как «заклеймён». Тсунаёши резко крутится на пятках, поворачиваясь к Джессо лицом, залихватски усмехается, обнажая зубы, заострившиеся клыки и прикушенный кончик языка. Словно боится рассмеяться, захохотать в голос, запрокидывая голову так, что шея может переломиться пополам, а голова покатиться по мрамору, распугивая гостей и выставляя его, Бьякурана, виновником и убийцей. Убиенцем. Он сглатывает, заставляет себя растянуть губы в ответной улыбке. Выходит паршиво, выходит жалко — Бьякуран это полностью осознаёт. Как и то, что колени от иррациональной слабости подгибаются, что без опоры в виде парапета за спиной он бы давно рухнул на пол. — Это было интересно, — бросает Савада, довольно щурясь, облизывая карминово-красные губы. Почему-то похоже, что он размазал по ним кровь. Вонгола уходит величественно, как король, под локоток с дожидающейся его Докуро, проведшей ладонью по иллюзорному барьеру, отливающему перламутром. Будто плёнку сняла и позволила звукам разлиться наружу. Савада Тсунаёши, как пума, сытая после удачной охоты. Хищник под белой пушистой шёрсткой невинности и наивности, показательной хрупкости и глупости. Глупости? Бьякуран не выдерживает и едва ли не падает, в последний момент буквально повиснув на парапете. Он… оказался в проигрыше. Его обыграл какой-то… Бьякуран прикусывает язык. Нет, мальчишкой этого шельмеца не назовёшь. Он думал, что может его одурачить, вывести на откровенный разговор, но всё пошло прахом с самого начала. Джессо невесело смеётся, смех его переходит в тонкий истерический хохот. Он съезжает по ограждению на пол, запрокидывает голову и захлёбывается в собственном смехе. Он банально пошёл на поводу у собственных чувств. Как легко играть человеком, умеючи дёргая за ниточки слабостей и коротких откровенно-правдивых слов. Всё было… просто. Всё гениальное, в сущности, просто. Только не каждый догадывается об этом, не каждый вспоминает, что медаль может повернуться ребром. — Ни ангел, ни дьявол, — смеётся Бьякуран. Фигура Вонголы виднеется в зале, он всё ещё пытается разнять Ураган и Дождь. Не агнец, не волк в овечьей шкуре — обманчиво-мягкий зверь, милый и маленький, ловко пережимающий горло своим пушистым белым хвостом. — Он просто нечто. Бьякуран добьётся своего. Рано или поздно. Он поднимается, отряхивается, кое-как застёгивает рубашку и поправляет галстук. Возвращает лицу привычное выражение и всё не может избавиться от привкуса сладкого абрикосового сока во рту, от ощущения твёрдой косточки, перекатываемой на языке. Это почти мучительно, особенно когда Десятый приветливо улыбается гостям и бросает на него насмешливый взгляд вкупе со снисходительной ухмылкой. Джессо нахально скалится в ответ. Дважды он не попадётся. Коньячный взгляд выжигает изнутри всё то, что ещё не сгорело, а карминово-красные губы шепчут:

«Уверен?»

Вопрос поставлен ребром.