не вместо, а изначально

      — Даже не думай, Минхо нравятся крутые парни по типу Чана или Чанбина, — рушит все мечты Хенджин.       Констатация факта ещё никогда не была так жестока к Джисону, ещё никогда Джисон не чувствовал себя так жалко и, что самое страшное, беспомощно. В отличие от Чана с Чанбином, у Джисона вместо байка велосипед, вместо сигарет — мармеладные мишки, а вместо ночных клубов — объятия университетской библиотеки… Джисон кардинально не они.       Звон дверного колокольчика крошит мысли, и взгляд автоматически приковывается к двери… И также автоматически от него отковывается, когда в помещение входит он — от чего-то радостный, но по-прежнему прекрасный, восхитительный, изумительный, почти сверкающий Минхо. На его спине висит чехол с гитарой, в его руках покоится мобильный телефон, а в его взгляде живёт весь мир. И Джисон всего этого мира боится, но так желает в него попасть. Так сильно хочет коснуться всего этого нереального, что колени подгибаться начинают, а из рук всё выскальзывает, падает, гремит, чудом не бьётся. Минхо смотрит с испугом на источник звука, а затем подходит к стойке заказов и просит чего-нибудь не сильно сладкого… И Джисон — совсем дурашка — очень сильно хочет предложить себя.       — У… У нас появился новый десерт… Не желаете попробовать? — чудом проговаривает покрасневший Хан и взглядом пытается попросить помощи у Хенджина, который абсолютно серьёзно игнорирует все его попытки пожить на минуту дольше.       Минхо, вообще-то, замечает это и тихонечко хохочет, а затем мелодичным тембром просит два таких и, как маленький ребёнок, складывает ладони вместе, а потом и вовсе сплетает пальцы, с нетерпением ожидая получения заказа.       У Джисона ёкает в сердце, потому что он знает, что «два» — это «прости, но ты в пролёте, у меня новый парень». Джисон знает, что «два» — это горечь одиночества, краткие взоры на Ли из-под рабочей кепки, мимолетные и абсолютно неудовлетворяющие любования чужой полуулыбкой, звонким смехом и алеющими щеками, а ещё забавной икотой, неуклюжими, но такими грациозными спотыканиями и всем Минхо в принципе.       Джисон знает, что «два» — это Минхо и не он.       Хан как-то натянуто улыбается, отдаёт заказ и, как обычно это бывает, готовит холодный американо за свой счёт, а затем отдаёт его со словами:       — За счёт заведения, — улыбка становится мягче, даже слаще, но кофейная горечь на языке отрезвляет. Однако за те искры в глазах Минхо, за ту скромную благодарность Джисон готов жевать зерна кофе сутками.       — Слюни подбери, — изрекает Хенджин, переводя взгляд на только что ушедшего к столику парня. — Ты ни капли не похож на них всех, — и взгляд Хана падает на спутника Ли, на его сильные руки, что обтягивает кожаная куртка, на его крепкие ноги, скованные черными джинсами, и на его лицо, излучающее уверенность и силу… На джисоновом лице лишь смесь огорчения и неуверенности, у Джисона в душе гниют цветы и тухнут огоньки. Минхо счастлив с такими, кто не он, а Джисон совершенно не они.       — Хван, сколько стоит мотоцикл? — слишком серьёзно и даже безнадежно спрашивает парень, на что Хенджину остаётся лишь спонтанно промолчать. — Я серьёзно, сколько?       — Примерно столько, сколько стоят две твои жизни, — вроде шутка, а вроде предательство.       Хан абсолютно серьёзен и абсолютно огорчен… Огорчен собой, своей неуверенностью, своей жизнью. Хван хоть и шутит жестоко, хоть и игнорирует, бесит, издевается, но он видит всю эту печаль, видит всю эту боль и эти слёзы, застрявшие в груди. Он видит и ничем помочь не может, лишь похлопывает по плечу и принимает заказ у только что вошедшего в кафе посетителя.       Минхо сидит как царь божий, с любовным восхищением любуется парнем напротив и улыбается ему так душевно и несдержанно. Он хохочет звонко и нежно, зачесывает волосы так элегантно и мягко, а потом, поворачивается и смотрит, смотрит, смотрит…. Смотрит на Джисона, потому что спутник отлучился в туалет, смотрит на Джисона, потому что на него легко смотреть, смотрит на Джисона, потому что дизайн кафе скудный, он смотрит на Джисона, не потому что тот ему нравится или что-то ещё, а потому что… Потому что смотреть не на что. Потому что Джисон глупый и кривой какой-то. Потому что Джисон…       — Эй, Джисон, ты что плачешь что ли? — заглядывает под кепку Хенджин и шокировано ахает.       Парень дергается, убегает в помещение для персонала и не видит, как спутник Минхо возвращается, не видит, как они вновь начинают ворковать, не видит этой идеальной пары и всего того, что видеть никогда не хотел. Он не понимает почему плачет, не понимает почему чужое счастье делает так больно… Хан просто сидит на полу возле полок и понимает, насколько он не они.       Парень не замечает, как подходит конец рабочего дня, не замечает Хенджина, вошедшего к нему, не замечает ничего, кроме боли в легких. Кажется, он ревел навзрыд.       — Я отработал смену за тебя, хотя должен был быть дома еще час назад, — бурчит старший. — Вставай, давай…       Хван подходит к Джисону, садится напротив него на корточки и ерошит волосы, прося поднять взгляд, встать, собрать себя по кусочкам и выйти уже наконец из кафе.       Джисон поднимает взгляд и замечает печальную улыбку Хенджина, видит в его глазах то, что не видел никогда ранее: заботу и просьбу простить. И что-то ёкает. Хан бросается на крепкие плечи и просто обнимает, вдыхая аромат чужого одеколона, смешанного с ароматом свежих булочек.       — Хенни, — бубнит себе под нос младший, когда они выходят из кафе. — Я, кажется, увольняюсь.       А Хван смотрит на Джисона как на полнейшего придурка, хочет посмеяться, дать тому подзатыльник и вообще отомстить за сегодня, отдав Хану свою завтрашнюю работу. Но он не осмеливается. Не осмеливается, потому что видит, что парень напротив не придурок, что его шутки — не шутки, а его печальный взгляд — боль и одиночество.       — Джисон, ты совсем дурак? Почему? — хочет накричать, но вовремя останавливает себя старший.       — Я правда устал… я правда очень устал от всего этого, — Хан смотрит на прилипшую к асфальту жвачку и видит в ней раздавленного себя.       Джисон немного слабый, немного бесхарактерный и трусливый, но он правда влюблен так сильно, что не может смотреть на то прекрасное, что греется в чужих руках.       Джисон собственник, который не в силах присвоить себе хоть что-то.

***

      Джисон действительно увольняется с работы, действительно старается погасить в себе любовь и найти занятие, которое поглотило бы его целиком. Он действительно пытается, трудится и даже не плачет в ду́ше… Но Хенджин всё время звонит ему, всё время рассказывает смешные истории из кофейни, хотя младший продолжает бурчать о том, что ему это не интересно. Хенджин рассказывает о новой вывеске, говорит о том, как ему отстойно убирать помещение без него, рассказывает о новоприбывшем стажере, который бьет посуду при чем не понятно случайно или просто так, злится по любой неудаче и отвратительно заваривает чаи. Он даже ржёт с того, что Джисон, вроде как, во вкусе этого самого стажёра, и что тот пришел работать в эту кофейню только из-за него. Джисону кажется, что Хенджин врет. Но старший продолжает бурчать о том, что без Джисона кофейня состарилась, и что никакие новые сотрудники не заменят его…       Парень почти живет обычной жизнью, почти находит новую работу. Он почти.       «Почти» до того момента, пока на улице он не видит Его, до того момента, пока он не слышит Его голос, Его еле заметный смешок, а потом долгую паузу в разговоре и слезы. Слезы, что разъедают Джисону сердце, слезы, что бьют по барабанным перепонкам… Хан сглатывает тяжело, хочет подойти, хочет уйти и оставить, но так хочет обнять и стереть эти слезы шёлковым платочком, подарить любовь и заботу, скрыть от всех ужасов и от всей той боли, что вызывает слезы… Вообще-то от любой боли.       Но у Джисона лишь пачка мармеладных мишек в кармане и абонемент на месяц в городскую библиотеку. А ещё тонна страха в штанах.       Джисон не может…       Джисон проходит мимо, глотая собственные слезы и собственную ничтожность. Джисон глупый трус и неудачник.

***

      Когда Хенджин зовёт Джисона в кафе, тот незамедлительно отказывается… А потом опять звонит Хенджину и говорит, что придёт ближе к пяти.       Парень не знает зачем он все же соглашается: возможно он соскучился по старшему, возможно — по кафе, вариант того, что он соскучился по Минхо в голову даже не влетает.       В итоге Джисон приходит на час раньше и с интересом смотрит на от чего-то удивлённого Хенджина, который зачем-то начинает оглядываться по сторонам, но не успевает и слова вякнуть, когда осознает, что Хан видит его. Опять, блять, его. Того самого, того неповторимого, того чертовски любимого и незабываемого…       Минхо в рабочей кепке и с фартуком в руках. Минхо, чьи глаза горят красным, на чьём лице серой краской нарисована усталость и чьё тело ломит от боли и одиночества.       Минхо смотрит на Хенджина, потом на Джисона, а затем на все кафе… Смотрит так грустно и тоскливо, смотрит так печально и уставше… Смотрит и начинает бесшумно плакать, начинает топить кафе и душу Хана, начинает убивать изнутри, дробить кости своим прерывистым дыханием и нежеланным смущением на фоне слепой обиды.       Хенджин уводит его в помещение для персонала, а Джисон стоит и сжимает мармеладных мишек в кармане, жрёт себя изнутри, винит за все и ни за что… Винит за все то, что так и не сделал. Винит так остро и тяжело, так кроваво и омерзительно, а потом плюёт на себя и свою ничтожность, потому что терять уже нечего — только что, вчера и месяц назад он потерял самое дорогое.       Парень идёт следом, сталкивается со старшим и, даже не посмотрев на него, следует за Минхо. Хан ловит того за рукав и просто останавливается, просто смотрит на чужой затылок, просто сглатывает вязкую слюну… И так бережно вслушивается в тяжёлое прерывистое и влажное дыхание парня. Он слушает, держит и молчит. Молчит потому что боится что-то сказать, молчит потому что не знает, что говорить…       — Ты мне нравишься, — так незначительно и так неожиданно вырывается столь значимая для обоих фраза.       И Джисон вообще-то не понимает из чьих уст она прозвучала, и кто из них двоих сейчас готов захлебнуться собственным существованием.       — …был, — что-то совсем тихо говорит Минхо, но Хан не может расслышать начало его фразы, в его черепушке скрипят головоломки.       — Что?       — Ты не должен был, — уже более сердито хрипит Минхо, а затем поворачивается к Джисону, поднимает взгляд и смотрит в глаза, разрывая чужое сердце, топя чужую душу. — Почему ты сделал это?       И непрошенная слеза вновь стекает по щеке, парень вновь болезненно закусывает губу и обиженно морщится… И все это время он смотрит на Хана, в его глаза, а тот боится и осознает, что признание вырвалось именно из его уст.       — П-прости… Прости меня, — от чего-то боязно извиняется парень, а потом тянет Минхо за рукав и бережно прижимает того к себе: ухом к сердцу. — Прости меня, пожалуйста…       А в ответ уже самые настоящие рыдания, тепло чужого тела и ловкие пальцы, тянущие за футболку и слишком ощутимо царапающие спину. Джисон гладит по голове, трёт между лопатками, прижимает, держит, не даёт упасть. Он чувствует терпкий аромат, который каждый день ненароком старался словить; он чувствует прерывистое дыхание на своей коже и от этого дыхания погибать начинает; он чувствует трепет, чувствует боль, чувствует грустную улыбку на своих губах и нервно закусывает ее, не позволяя себе от слова ничего, совсем, никогда.       — Перестань избегать меня, — слишком громко ворчит Минхо. — Не уходи… Просто вернись.       Джисон хочет ахнуть, взвизгнуть, возможно даже признаться во всем содеянном и не сделанном, но слышит странное урчание и поднимает взгляд на Ли, а тот затыкается, прячется в чужую футболку и беззвучно краснеет.       — Я не обедал…       И вместо того, чтобы сделать все то, что Джисон так хотел, он хватает парня за руку и, приглушенно хихикая, чтобы не обидеть Ли, тянет его обратно в зал.       Минхо теряется и даже перестаёт сердито плакать, когда Джисон моет руки, надевает фартук и ни с того ни с сего начинает работать. Ли следит за его движениями, следит за тем, какие продукты он берет, а потом неосознанно засматривается на его руки, на задранные рукава свитера, на крепкую шею, он смотрит на джисоновы губы и ползёт взглядом выше, туда где бровки домиком, туда где длинные ресницы, туда где серьёзный взгляд и преданность работе.       Джисон чувствует этот взгляд, чувствует чужую заинтересованность. Джисон чувствует и улыбается так влюблённо и так безнадёжно. Он не знает кто он для Минхо, но хочет быть всем.       — Опять за счёт заведения? — хрипло, с очевидным подколом спрашивает Ли, когда Джисон ставит перед ним стакан с каким-то непонятным десертом, напоминающим смузи, но больше похожим на торт. — Что это вообще такое?        — Это мой любимый десерт, — радостно, но по-прежнему смущённо и трусливо говорит парень, а затем совсем тихо добавляет, — после мармелада.       Минхо его слышит и начинает заливисто смеяться — хотя скорее откровенно ржать — немного попискивая, от чего Хан лишь сильнее смущается и начинает жалеть о сказанном.       — Прости меня, — уже серьёзно говорит Минхо, — прости, что заставлял чувствовать себя… я не знаю точно, но мне кажется ты был огорчён…       — Что? — Джисон в откровенном недоумении. — О чем ты?       — Каждый раз, когда я приходил сюда… Я делал это, потому что хотел увидеться с тобой, понаблюдать за тем, как ты работаешь, как стараешься и как с неуверенностью смотришь на меня. Ревнуешь… И все те парни — это просто мои друзья и коллеги… — Минхо опускает голову, но ухмылка все равно блестит на его губах, и Хан видит в ней стыд, он видит в ней Ли. — И в тот день я ждал, когда ты вернешься. Я хотел подойти и пригласить на ужин, но… — Минхо делает непонятную паузу, — но ты не вернулся. И я подумал, что должен сделать это на следующий день. Но и тогда ты не пришел…       — И тогда ты решил начать здесь работать, — неуверенно и абсолютно тихо предполагает Джисон, и смотрит на Минхо с совершенной осторожностью, натыкается на его черные глаза и хочет заткнуться окончательно. Но ему не отвечают холодом.       Его предположение просто игнорируют.       — Мы с тобой в одну библиотеку ходим, — Минхо не сдержавшись хихикает и отводит взгляд с десерта куда-то в сторону, лишь бы не на Джисона и его любимое тупое выражение лица, от которого ржать хочется ещё сильнее, но сейчас вроде бы не время. — Мы даже одни и те же книги читаем и предпочтения в еде у нас схожи, — парень все же поднимает взгляд на Хана, а затем как бы невзначай улыбается ему. — И ты мне вообще-то тоже нравишься.       Хенджин, о котором все благополучно забыли, нежданно начинает ржать во весь голос, сбивая весь настрой к чертям собачьим. Минхо хочет ему подзатыльник дать, а Джисон лишь нервно чешет шею и желает обнять Ли, коснуться и возможно даже поцеловать. Просто так, без лишних слов.       — Ну вы и кадры конечно, наблюдать за вами одно удовольствие, — Хван кидает в Джисона свой фартук и спешит покинуть кафе и двух идиотов в придачу. — Моя смена закончена, закроете здесь все…       Минхо на это лишь цыкает.       И Джисон таким Минхо налюбоваться не может. Он не может налюбоваться Минхо, который теперь его. Не «их», а, мама роди меня обратно, его!       Хан понимает, что отдаст ему всех своих мармеладных мишек, будет катать на велосипеде, пока ноги не сотрутся в пыль, он достанет ему любую книгу с любой полки и заткнет весь мир, чтобы, ни дай бог, кто-то не помешал Минхо наслаждаться чтением.       Джисон просто хочет, чтобы Ли был счастлив, чтобы улыбался скрыто-влюбленно только ему и чтобы дарил поцелуи, гладил его щеки, и обнимал бережно и аккуратно, но так крепко и честно. А Минхо правда счастлив, Минхо правда так и делает, и никакие «они» не заменят ему одного единственного.       И айс-американо «за счет заведения» его совершенно не подкупили, честное слово…