Вы обвиняетесь в краже

Тихое здание районного полицейского участка словно пошатнулось, не готовое к такому резкому шуму, так еще и со стороны одного единственного человека, которого задержали буквально несколько часов назад. Привезли, конечно, только сейчас, потому что произошло несколько накладок, но это не особо и принципиально… В полупустом коридоре раздавались возгласы недовольства и злости, которые принадлежали молодому, но весьма импульсивному (и горлопанистому) парнишке, пока его, в свою очередь, скрутив в три погибели, вели в сторону нужного кабинета. Вот и познакомились. — Эй, полегче! — вопит брюнет, пытаясь хоть как-то адаптироваться в крепкой хватке, которая доставляла боль в запястьях и предплечьях. — Руки сломаешь, урод! — уже в более грубой форме возникает он, на что получает встряску, неприятно бьющую по мозгам. Да, этот полицейский не из робкого десятка, Попов это понял с первой хвстки, но отступать не планировал. — Не выебывайся, парень, — говорит грозно мужчина, сажая Попова на деревянную скамью в коридоре отдела. Мрачновато тут — кто-то скажет именно так, однако Арсению было откровенно плевать. По крайней мере пока что обстановка в отделении полиции его волновала меньше всего, хоть он и являлся натурой, глубоко ценящей эстетика и красоту. — А то я тебе срок еще на месяц увеличу. — добивает его угрозой высокий светловолосый подполковник, уже собираясь зайти в свою обитель, где всегда царил хаос из различных папок, документов и протоколов. — Не имеете права, я не нарушил закон! — летит чуть ли не оглушающая фраза в широкую спину, на что страж правопорядка лишь издает смешок, не находя нужным отвечать что-то. Арсений не видит смысла даже дергаться. Уже не видит, потому что металлические наручники больно впиваются в кожу запястий, царапая ее и постепенно неприятно натирая. Выбраться из участка без Наказания кажется чем-то на грани фантастики. — Товарищ подполковник! — восклицает Попов на весь коридор, норовя повторить это еще черт знает сколько раз, пока раздраженный красный полицейский не выйдет из кабинета. — Подполковник! — бьет по мозгам это второй раз, но Шастун сдерживается, глубоко выдыхая и продолжая искать нужные ему бумаги. — Ей, ну, дяденька полицейский! — на этой ноте мужчина не выдерживает и со злостью во взгляде выходит в коридор, пытаясь буквально сжечь этим взглядом Попова. Вот же настырный, противный мальчишка! — Если ты сейчас же не заткнешься, я заткну тебе рот кляпом. — прорычал он, чем вызвал довольную, удовлетворенную ухмылку от Арсения. Этого тот и ждал. Хотел вывести мужчину из себя, и это у него неплохо получилось, хотя даже и не старался особо. — Чего тебе? — сквозь зубы цедит шатен, заставляя молодого человека подняться со скамейки, а после толкает его в сторону следующего кабинета. — Я хочу пить. Вы обязаны предоставить мне еду и воду, я нахожусь в участке уже более трех часов, — Арсений хорошо знает свои права и не стесняется высказывать их, показывая, что независим, и отступать, признав свою вину, не собирается. Блестящие лисьи глаза, кажется, только подтверждают это и не дают подполковнику Антону Шастуну нормально вздохнуть. — Прежде, чем диктовать мне мои обязанности, неплохо было бы знать свои, парень, — он нахмурился, говоря резким, властным голосом, так, что по телу Арсения даже пробежались мурашки. Вау. Горячо. — Но ведь… — хотел было вставить Арс, но его перебили, в очередной раз встряхивая, как тряпичную куклу. —Да бля! — воскликнул парень в крайнем раздражении, дергаясь и тут же шипя от боли. Да, ну как же так, сам Арсений Сергеевич, и без выебонов совсем. Непорядок. — Замолчи, — подполковник явно был уже в ярости. Своенравный Попов, его хотелось заткнуть раз и навсегда, возможно, даже оставить на его лице пару синяков, чтобы неповадно было, но пока Шастун не может себе этого позволить. Сейчас он в первую очередь — служащий государству. Но вполне вероятно, что с наступлением ночи его приоритеты и полномочия немного сдвинуться и он позволит себе отыграться, как только может. Ничего-ничего, ты подожди немного, посмотрим, как запоешь. Парня заталкивают в кабинет и снимают наручники с его запястий, после чего брюнет их потирает, морщась от боли. Мужчина заставляет его сесть на стул, сильно при этом надавливая на плечо. Рука очень тяжелая, несмотря на то, что Шастун с виду даже не качок. Что это за магия, блядь, вне Хогвартса? — Отпечатки, — серьезно говорит он, взяв Арсения за руку и заставляя окунуть палец в специальные чернила, надавливая после на бумагу в определенном месте страницы. Попов с некой брезгливостью осмотрел кабинет, а после и камеру, к которой его привел полицейский. — Добро пожаловать, это твой дом на ближайшие сутки, а потом еще на двадцать, — хмыкает Шастун, расплываясь в не очень-то доброй улыбке, и запихивает Арсения в камеру, — Завтра в час будем составлять протокол, — опередил он слова парня и быстро скрылся за углом. Арсений настаивать на своем не стал. Все равно сейчас ничего не сделать. Телефон у него отобрали, так что занять себя было особо нечем. Он опрокинул голову и принялся насвистывать себе под нос какую-то песню. Пока к нему не выходит и без того раздраженный полицейский, которого, вероятно, вывело из себя это постоянное насвистывание каких-то ужасных примитивных песенок с самых дальних и неизвестных волн радио. — Если ты сейчас же не заткнешься, — процедил он, а затем задумался на несколько мгновений, даже уловив на себе любопытный взгляд синих глаз. — Я прикую тебя наручниками к решетке и буду делать все, что только подкинет мне моя не особо уравновешенная фантазия, — он злостно улыбнулся, обнажая белые, как морская пена, клыки, пару раз постучав по толстым железным прутьям пальцами, вызывая звон колец об толстую решетку. — Понял, надеюсь? — на этот раз он ушел недалеко, прошел чуть дальше по коридору и сел на диван, листая очередное незакрытое дело. В ответ он получает хитрую ухмылочку, и его это, честно говоря, совсем не обрадовало. Такое ощущение, что у этого Попова совсем страха нет, ей богу. Ну, а еще Шастун просто уверен, что долго терпеть это не будет намерен и в итоге Арсению все-таки попадет. А потом, как ни в чем не бывало, Шастун скажет, мол, сам напросился, и это будет чистой правдой. Поэтому ближе к вечеру, когда его терпение уже держалось на одной тонкой ниточке, отдел опустел, а у самого заключенного все еще не закончился перечень раздражающих мотивов попсы времен от две тысячи седьмого до нынешнего года, он вышел из своего кабинета и подошел к камере, где лежал на койке Арсений. Еще с минуту он смотрел на юношу так, словно прямо сейчас готов влепить ему несколько пожизненных сроков, при этом еще и жалея, что в их стране смертные казни запрещены. Вот настолько этот Попов его раздражал. — Поднимайся, — проговаривает он строго, а после сильно ударяет дубинкой по решетке, пуская пронзительный звук по широкому пустому коридору и другим, пустующим камерам. У Арсения аж в ушах зазвенело, а сердце начало гулко биться о грудную клетку, хотя страха Попов никогда не показывал и не собирался. До поры, до времени, видимо. — Чего вам? — фыркнул он безразлично, все же встав со скамейки, но не подходя ближе к старшему. Сам подойдет, не зря же сейчас вставляет нужный ключ в замок решетки, да? Арсений и представить не мог, как же плохо это все обернется. — Я тебя предупреждал, — Шастун хмурился еще больше, а после, схватив парня за воротник, толкает того к железным прутьям. Тело брюнета проскользнуло вдоль решетки и почти что забилось в угол, а от прежней уверенности и след простыл, что заставило Шастуна хищно, по-дьявольски улыбнуться. Ему это безумно нравилось. Чувствовать, что полномочий в этом положении больше, дозволено дохуя и можно делать всё, что захочется только сейчас, ночью, когда в отделе «добросовестной» полиции лишь только они вдвоем, да тараканы в голове «красавчика в погонах». С пояса во мгновение снимаются металлические наручники, которые Арсений уже в полной мере и так успел ощутить, вследствие чего у него на запястьях яркие, красивые кровоподтеки. — Ну же, я хочу еще послушать, что выдаст твой острый язык, — Антон подходит еще ближе, хватает Попова под локоть и с небольшим усилием поднимает на ноги. Щелчок — одна рука прикована к холодящему кожу (и душу) решеточному строению. — Говори, ты же еще поязвить хотел, м? Арсений молчит, вероятно, внутри себя стараясь понять, что вообще сейчас происходит и что этот ебанный подполковник будет делать дальше. Потому что руки, на которых виднелось несколько колец, все маячили напротив его лица, а светловолосый сам приближался с каждым мгновением все ближе и ближе, и это Попову откровенно не нравилось. — Это незаконно! Отпустите меня! — завопил он, словно в пару секунд приходя в свое обычное состояние, но его быстро затыкают, и весьма… Необычным способом. В рот погружаются несколько пальцев — указательный и средний, и брюнет так и впадает в ступор, не в силах ничего предпринять. Он мог бы укусить, дернуть головой, но почему-то этого, блять, не сделал. И черт знает, почему, наверное, мозги в черепной коробке уже так поплыли, что не давали Арсению даже шанса на инстинкт самосохранения. Пиздец. — Чш, — не многозначительно шипит он, опускаясь перед заключенным чуть ниже. Пальцы с силой нажимают на язык, заставляя вернуться рвотному рефлексу. Взгляд зеленых глаз не предвещает абсолютно ничего хорошего, пока парнишка отчаянно пытается до конца осознать, что же, сука, происходит. Но, видимо, не поймет, потому что ему даже выдохнуть не дают нормально. Его взяли в клетку в прямом и переносном смысле этого слова. Рука брюнета, которая не была скована наручниками, судорожно сжимает чужое плечо, не то пытаясь оттолкнуть, не то вразумить, мол, делать этого не стоит, а заходить далеко с подобными наказаниями — тем более. Еще бы кое-кто эти жесты к сведению принял, было бы вообще замечательно. Конечно, быть отымённым полицейским в участке — далеко не предел мечтаний человека, особенно такого, как Арсений — гордого и самодовольного. — Ты же сам напросился, не надо так дрожать, — напомнил блондин, сощурив глаза, и, кажется, он наконец выявил в голубых глазах страх из-за всей этой ситуации. Разжалобило ли его этого? Конечно же нет. Тело Попова в рывок переворачивается, из-за чего наручники перекручиваются, доставляя жертве еще больше физической боли, но это ничто по сравнению с тем, что чувствует Арсений морально. Унижение, оскорбленность и беспомощность. Руки, которые изначально казались худощавыми, да и вообще, подполковник, который с виду не такой уж и сильный, застал его врасплох, сейчас прижимал его плотно к холодному металлу, не позволяя сделать даже нормального вдоха. Кажется, еще пара секунд, и расширенные от ужаса зрачки у Попова перекроют всю радужку, как у человека, взятого по статье 6.9*, а тело начнет просто биться в конвульсиях, несмотря на то, что это, в принципе, бесполезно. Ладони скользят по плечам, мужчина в форме становится еще ближе с каждой секундой, прикосновения остаются ожогами на коже, одновременно оставляя пробирающий до дрожи холод от колец и браслетов. Дыхание сбивается в сотый раз. В комнате одиноко горела лампа, желтым светом освещая клочок пространства вокруг себя. Арсений готов был поклясться, что он никогда больше не пойдет против закона. Ему не остается ничего, кроме как сглатывать ком в горле каждые несколько секунд, вздрагивать от ощутимых касаний чужих рук и закрывать глаза, представляя себя где-нибудь совсем не тут, а дома, на своей кухне, с чашкой кофе в руках и играющим на фоне джазом по радио. Когда Попов чувствует пальцы под своей одеждой, кажется, приходит смирение. Он не может никак комментировать это, пусть даже в собственных мыслях. Очень быстро сдался, чего раньше за ним никогда не наблюдалось. Он ненавидит признавать собственные поражения, а сейчас он, мало того, что сделал это, так еще и теперь не способен это никак остановить. Браво, Арс, ты проебался. Зеленые глаза рассматривают заключенного с ног до головы, совершенно различные эмоции сейчас переполняют полицейского, хотя по внешнему облику этого ну никак нельзя сказать. Тот кажется безразличным к скулежу и умоляющему взгляду синих глаз. В светловолосом играло желание, игривость, и еще очень много всего, чему даже нет названия в русском языке. — Пожалуйста, — тихо отзывается Арсений, опуская голову и смотря на трещины, покрывающие почти сплошь темный кафель на полу. Руки не останавливаются, проводят по позвоночнику до поясницы и цепляются за край светлых брюк, которые были уже испачканы об грязный пол камеры. — Не надо, прошу, — продолжает он, но в ответ не слышит ничего. Полицейский лишь скалится, пропуская руку под живот и прижимая молодого человека спиной к своей груди, опускаясь едва ощутимыми укусами с шеи на ключицы, Арсений лишь закусывает внутреннюю сторону щеки, стараясь сделать так, чтобы вспышки, возникающие перед глазами, не так сильно слепили. — Прелесть, — отзывается Шастун, сжимая пальцы на бегунке чужой ширинки и утягивая его вниз до упора. Попов продолжает что-то невнятно шептать, однако осознает уже через пару минут, что его тело только лишь отзывается на подобного рода «наказание» ответным возбуждением. Блять, месячная выдержка ему тут очень сильно «подсобила». — Всё еще не надо, м? — спрашивает с оскалом старший, ощущая разгоряченность чужого тела. Длинные пальцы аккуратно обхватили основание, сжимая его в кольцо. С уст заключенного сорвался первый многозначительный выдох, говорящий о смешении желания и безысходности. Молча чужая рука начала набирать темп, пока Арс просто впился ногтями свободной руки в чужой локоть. Укусы заставляли брюнета откидывать голову на чужое плечо — нет, конечно, он этого не хотел, что вы. Стоны все чаще стали срываться даже сквозь плотно сжатые зубы. Ну пиздец. Смешки все еще иногда слышит Арсений, когда полицейский дышит прямо ему на ухо, и это просто до дрожи в коленях пробирает. Что-то слишком пошлое доходит до слуха, отчего Попов слегка краснеет. Он не поддается сам, но и не особо уже сопротивляется, честно говоря. Такой весь из себя гордый, а потек от настойчивых прикосновений человека, который даже с самого начала был неприятен Эй, Арс, что с тобой не так вообще? Вторая рука аккуратно, на удивление не настойчиво изучала чужой живот, задирая футболку выше и выше, почти что до самого горла. Легче было бы её вообще снять — но Антон ведь полицейский заботливый, не хочет, чтобы его заключенный заболел из-за отсутствия отопления в плену каменных стен. Да и с наручниками это проблемно. Арсений дышит так, словно прямо сейчас задохнется, или просто с ума сойдет, однако все так же прижимается спиной к чужой груди (Иначе ведь он просто упадет), и пытается доказать самому себе в голове, где сейчас просто каша из мыслей, что все это отвратительно. Но его возбуждение говорит совсем о другом, блять. И за это прямо пиздец, как стыдно. Когда движения становятся еще более рваными и быстрыми, очередной гортанный стон раздается по пустому коридору, а вслед за ним и самодовольная усмешка подполковника, который явно доволен данной ситуацией. БлятьБлятьБлять — Сука, — кажется, в последние двадцать минут Попов произнес больше матерных слов, чем за последние несколько лет, серьезно, все это просто не оставляет возможности мыслить и формулировать нормальные фразы. До тебя домогается полицейский в участке, какие, блять, нормальные фразы вообще могут быть, Попов? Попов держался до последнего — однако спустя время, когда тело уже было на грани вспышки оргазма, он сдался. Его внутренняя борьба утихла вслед за физической. Он с громким стоном излился в чужую ладонь, прикрывая глаза и все так же держа голову на широком плече полицейского. Нет, это не было каким-то приступом «Ты мне, ахуеть теперь, как нужен», просто младший был не способен настолько быстро прийти в себя. Да, именно поэтому. — Хороший мальчик. Надеюсь, больше ты не будешь хулиганить, иначе нужно будет продолжить воспитательную беседу, — говорит совсем тихо Шастун, хрипло, на чужое ухо, а затем чуть опускается. Губы касаются чужой шеи, оставляя заключительный, мягкий поцелуй, это заставляет Арсения вновь задрожать словно из-за электрических импульсов, проходящих по всему телу, от кончиков пальцев до волос на макушке. Пиздец. — Я… Понял…– говорит сбито Попов, не обращая внимания на то, что старший быстро застегивает его брюки и расстегивает наручники. Подполковник подхватывает брюнета на руки и подходит к койке, оставляя заключенного там. Шастун знает, что завтра суд вряд ли вынесет ему больше трех суток ареста. Шастун знает, что, даже попытавшись что-то сказать про произошедшее, никто разбираться не будет — это же был всего лишь сон, верно, Арсений? А Арсений рассказывать, честно, не собирался. Почему-то в голове проскользнула сумасшедшая мысль: он еще не раз появится в этом участке. Не раз именно в смену подполковника Антона Андреевича. И, вполне возможно, что именно в одну из таких ситуаций он скажет максимально глупое «Вы обвиняетесь в краже моего сердечка», а старший лишь посмеется, потому что, ну, должно же быть немного наоборот. Да, странно, однако это так. Но это уже совсем другая история.