Острая надежда

Узко, жарко, сладко, хорошо до боли, до крика, до темноты в глазах. Движения быстрые, острые, руки нежные, глаза тёмные и глубокие, развратные. И губы мягкие, любимые, дотянуться бы до них, поцеловать со всей страстью, сжать в объятьях податливое тело, не отпускать, не отпускать, не отпускать никогда! Если бы это было возможно сейчас! Но нет, вновь - лишь грёза, мечта сокровенная, спрятанная, несбыточная почти. Хорошо, что только почти. Но всё же во сне она такая близкая, прямо в руках извивается, нежная, любимая. А на деле - от мечты лишь память, сжимающееся каждый раз при мыслях о ней сердце и нестерпимая боль в груди. Душа Ван Цзи давно истерзана этой болью, изрезана, избита, на ней и живого места-то не осталось, только жуткие рваные раны, не прекращающие кровоточить. И их не залечить никак, ни один лекарь не поможет, да и не хочет Лань Чжань их залечивать, напротив, вновь и вновь посыпает солью - чтобы больнее, чтобы не привыкнуть, чтобы не забыть никогда. Порой ему думается, что лучше бы его душа истекла до последней капли, вытекла из границ этого тела. Тогда, быть может, он смог бы найти ту, другую, тёмную, но сияющую чистотой так ярко, до рези в глазах. Но он вновь и вновь себя одергивает, гонит эти мысли из головы подальше, так далеко, как только может. Вэй Ину не нужна его смерть. Вэй Ин не будет счастлив, встретив его там, за чертой. И, кто знает, быть может, однажды ему, этому невозможному совершенно человеку, удастся ещё вернуться сюда. И тогда кто-то должен будет его встретить. Время без него течёт медленно, секунда - за час, день - за год. Лань Чжаню даже начинает казаться, что те давно прошедшие дни не более, чем сон, может, слишком уж яркий, но всё же. Как те картинки, что грезятся иногда ночами: нежные, мокрые, пошлые, счастливые. Но шрамы настоящие. И кролики, и "Улыбка Императора" под половицей - всамделишные, не приснившиеся. И надежда в сердце ещё теплится... Да какое теплится! Она живее всех живых, живее самого Ван Цзи, и не глупа она вовсе, как могли бы сказать многие. Потому что не мог Вэй Ин умереть вот так запросто! Не мог, и всё тут. Да он же нарочно воскреснет, просто ради того, чтобы его, Лань Чжаня, подразнить! И пусть эта весёлая улыбка не была бы столь искренна, как когда-то, пусть бы за ней скрывались все пережитые ужасы, пусть бы за ней была спрятана боль, пусть. Ведь это не сделало бы её менее родной и менее любимой. А боль однажды пройдёт. Пройдёт, если хотеть от неё избавиться. А Ван Цзи не хотел. Пока У Сяня нет - не хотел. И душа ныла, стонала, кровоточила любовью и тоской. Но, кажется, только за это и цеплялась, только благодаря этому была жива. Благодаря этой острой, колючей надежде на чудо. И только единственный был способ исцелиться, невозможный почти. Но главное, что только почти. И что надежды эти могли ещё сбыться. И тогда станет легче. Тогда раны затянутся, и шрамы останутся едва ли заметные - лёгкая, призрачная память о боли. Когда-нибудь Вэй У Сянь вернётся. Не сам, так помогут, с мальчишкой же вечно что-то случается! Пусть не сейчас, пусть и не через год, Лань Чжань тысячу вечностей ждать готов! Лишь бы чувство не угасло в океане этого тягучего, медленно ползущего времени. Однажды в лесу на горе Дафань раздалась фальшивая трель. Однажды в лесу на горе Дафань чужое лицо озарила знакомая, родная улыбка. Над ранами в душе Лань Ван Цзи пронеслась острая игла с тонкой прочной нитью в ушке...