руки

Это безумие, не иначе. Дазай не понимает, почему все происходит именно так; ему кажется, что это мир сходит с ума, а не он сам. Потому что как могло оказаться так, что Осаму будет в буквальном смысле засматриваться на аккуратные, но при этом сильные, руки, обтянутые черной как смоль тканью? И ладно если бы это были руки нежной и грациозной девушки, которые могли бы так охуительно хорошо держать его член. Но нет. Даже какая-нибудь шалава из подворотни с кривым маникюром и избитыми коленками будет лучше этого. Это кривит свое ни черта не женское лицо в отвращении, сверкает злобно темно-синими глазами, обрамленными красно-рыжими ресницами, из-под такого же оттенка пушистой челки, блестит своим белоснежным оскалом и сжимает пальцы на перебинтованной шее. Осаму, Чуя, сбитая с рыжей макушки "случайно" шляпа, шутка про рост Накахары, завуалированная под извинение, напоминающее его только если его не слышишь. Сложившаяся ситуация ясна, как день, понятна, как дважды два - четыре и обыкновенна, как чистка зубов по утрам. Хотя с последним можно поспорить, ведь на этот раз Чуя не стал, как обычно молчать и сдерживаться, чтобы не отправить наглого суицидника в другой конец кабинета. Просто ударил в живот, заставляя согнуться, задохнувшись вдохом, и схватив за длинную шею, приложил к стене головой. Ему надоело контролировать себя, надоело сдерживать свой гнев и каждый раз уходить. Сейчас Накахара его немного подушит в свое удовольствие, пошипит, а после кинет на пол, подберет шляпу и с гордым видом уйдет. У Осаму немного ноет затылок после жесткого контакта со стеной, побаливает живот от неслабого удара, но это все меркнет на фоне пальцев, что так охуенно сжимаются, разжимаются и дрожат от раздражения их хозяина. От мыслей о том, что с этими пальцами и руками можно сделать, у Дазая вмиг теплеет низ болящего живота, а и без того сбитое дыхание, сбивается еще больше. И все смешивается в крышесносящий коктейль из противоположных друг другу чувств, стыдливо-порочных желаний и острых ощущений, заставляя юного мафиози сгорать. Накахара, явно желающий отомстить неожиданно осознает, что "жертве" от его мести не очень-то и плохо. Если сказать точнее - охуенно. Потому что не каждый день увидишь буквально задыхающегося суицидника, закатывающего глаза с таким блаженным выражением лица, будто ему сам Иисус отсосал. Чуя брезгливо ослабляет хватку на шее пылающего изнутри Осаму, заставляя того лениво скатиться по стене и сесть прямо на грязный пол своими шикарными черными брюками. Но его самого это нисколько не волнует - он плавится, ему жарко, ему хочется. Безумно, до уплывающего разума и бессмысленных звуков, больше напоминающих стоны. Дазай не долго думая (вернее, не думая совсем), хватает вмиг вздрогнувшую от неожиданности Чуину руку и почти что кладет ее себе на лице. Прижимает, выцеловывает, мнет и гладит от кончиков пальцев и до локтя, подворачивая рукав жакета. Потому что хочет, потому что это уже давно преследует его во снах и мыслях, потому что именно руки его напарника настолько охуенны, что он готов с умоляющим видом, на коленях, как преданная псина, ждать когда тот позволит ему прижаться к нежной коже. Неожиданно вышедший из транса, оживший и отобравший обласканную руку Чуя, ненадолго отрезвляет забывшегося Осаму хлесткой пощечиной, эхо которой еще несколько секунд звучит в тишине кабинета. У того горит правая часть лица, обессмыслившийся взгляд направлен в никуда, а внутри все еще пожар из желания. - Что ты... - начинает Накахара, понимая, что не может подобрать слов. - Пожалуйста, - тихо шепчет Осаму, потому что на большее не хватает сил. - Пожалуйста, дай мне свою руку. И смотрит. Так грязно, так порочно, так желанно. Что Чуя решает принять правила этой странной игры. Но не правила Дазая, а свои. Его взгляд вмиг темнеет, красно-рыжие брови сходятся на переносице, а левая хватает темные кудрявые шелковистые пряди на затылке и тянет вниз, резко и больно, заставляя сидящего на коленях посмотреть ему в лицо. - Кто разрешил тебе разговаривать? - и сжимает кулак, стягивая волосы. Двумя пальцами правой руки пытается протолкнуться между тонкими бледными губами. - Открой рот. И когда команда оказывается выполненной, толкается, не жалея, нажимая на язык. И снова толкается, уже глубже, наплевав на удобство Осаму. А ему и не плохо. Ему охуенно. Его рот буквально трахают охуенными пальцами в охуенных перчатках, так сильно, быстро без жалости. Достают до самой глотки, заставляя его задыхаться от всего, заставляя его забывать собственное имя, заставляя скулить побитой псиной, сжимать бедра и ерзать в попытках хоть как-то облегчить давление на возбужденный член в этих тесных брюках. Руки, до этого висящие вдоль тела, невольно тянутся к ширинке, чтобы освободить орган, но пальцы изо рта и с затылка исчезают и в следующую секунду его одаривают мокрой от его собственной слюны пощечиной. - Я не разрешал тебе к себе прикасаться, - холодно говорит Чуя и хватает той же слюнявой рукой подбородок Дазая, направляя его бездумный взгляд на себя. - Ты кончишь лишь от того, что я трахаю твой рот, понял? Дазая буквально трясет от возбуждения, что осело внизу живота и отдается в член, что заперт за жесткой преградой из ширинки. Он дышит тяжело, и очень жарко, настолько, что Чуя и сам начинает ощущать жар, будто Осаму вмиг нагрел своим дыханием небольшое пространство кабинета. Голос "мучителя" отдается в голове эхом, записывается в память, чтобы Дазай смог снова и снова после этого воспроизводить сей прекрасный голос с хрипотцой. Он не сразу осознает, что до него пытались донести, но резкое движение левой рукой, в чьей власти все еще находятся темные пряди, выбивает из задумчивости, пробуждает от мыслей. Дрожь утихает на короткий момент, чтобы в следующий миг вернуться, когда Чуя получает хриплое "понял" и вставляет пальцы обратно во влажную полость. Перчатки скрипят от слюны, разбавляя симфонию из приглушенных стонов Дазая и заставляя вздрагивать каждый раз. Как будто разряд тока проходится вмиг по всему телу и отдается в причинное место, на которое очень великодушно давит лакированный ботинок. Осаму пытается не то уйти от неожиданного прикосновения, что жжет больше огня, не то наоборот усилить давление, чтобы поскорее дойти до конца. Никому из них не хочется это заканчивать. Чуя мечтает и дальше наслаждаться видом поверженного Дазая, что впервые упал перед ним на колени и отдал ему контроль, невольно возбудившись и отдавшись в надёжные, но грубые руки напарника. Осаму же хочет подольше чувствовать эту манящую сладкую слабость в своем теле, ощущать контроль над собой, задыхаться от ласковых и жестких прикосновений. Ему совсем не хочется кончать, он готов вечно стоять на коленях перед тем, кого он не уважал лишь на словах, считаясь с силой своего напарника. Половина лица вымазана в скользкой слюне, горячие капли стекают по подбородку, щеки блестят такой развратной и пошлой влажностью. Нижняя челюсть Дазая немеет, но неожиданно находит в этом что-то приятное и полезное, особенно представляя вместо грубых пальцев в перчатке кое-что другое, что, возможно, имеет большие размеры, чем можно было предположить. Чуя уже не просто давит на пах, а массирует, опускаясь вниз, к основанию и яичкам, поднимаясь к верху, придавливая головку и вырисовывая одному ему понятные узоры. А потом ему надоедает. Убирается непослушные пряди из захвата левой руки, грубо сжимает каштановую челку, часть которой прилипла к потному и слюнявому лицу, на миг убирает ногу с паха, гладит тремя пальцами язык, приближается к уху напарника и в следующий момент давит вновь, но уже с точным желанием увидеть, как ломается Дазай: - Кончай, псина. Трех пальцев, вбивающихся в горло, ноги на члене и руки, что резко, до боли, дергает за волосы, хватает, чтобы карие глаза бессмысленно закатились, а тело Осаму - судорожно дернулось от прокатывающиегося по венам удовольствия. Глухой стон выталкивается изо рта вместе с пальцами, мышцы совершенно не слушаются, а по штанам разливается отвратительно теплая влага. Но Чую это беспокоит меньше всего. Он отпускает патлы напарника, заставляя его упасть мешком на пол, глядит на перчатку, покрытую гигантским количеством слюны, стаскивает ее с руки и бросает на все еще обездвиженного оргазмом Дазая. Напоминанием будет. Подходит к этому телу, хватает голой рукой уже в который раз волосы (на один момент даже удивляется мягкости его кудрей) и целует в рот, что пытается вымолвить какие-то слова. Чуя не считает нужным ждать, когда мозг Осаму включится, а челюсть отойдет от онемения, поэтому просто разворачивается, отходит к окну и сверкает куском плаща, что уходит наверх.