Танец третий

замерзли пальцы. и твое тепло, особенно востребованное этой зимой изголодавшейся, легло под левый бок и грело рану. эхо, оставшееся в венах от войны, по телу плавало лениво, натыкаясь на льдинки алые. колени сведены – попробуй пригласить меня на танец? Яшка Казанова

Тишина долгого полудня. Тихий танец кисти на белых листах бумаги. Бесшумное порхание пылинок в солнечных лучах. Невыносимо долгий день. Солнце скользит по столу, перебирая письменные принадлежности, отражается зайчиками в коробочке с тушью, заставляя Рукию жмуриться и устало закрывать глаза, погружаясь на мгновение в темноту, где ее ждет белоснежный клинок. Шинигами ласково кладет ладонь на рукоять своего занпакто. Скоро, Соде но Широюки. Преимущество и проклятие бога смерти: ты никогда не бываешь один, твой меч – часть твоей души, а твоя душа – часть твоего занпакто. Каждая битва, в которой вы побывали, оставляет след на твоем клинке, каждый бой, из которого вы вышли живыми, делает вас сильнее. Вы принадлежите друг другу безраздельно. Но Рукия давно убедилась, что ее душа принадлежит не только ее занпакто, потому что в темноте под закрытыми веками ее ждет не только меч. Слишком часто она видит рыжеволосого мальчишку с упрямо сведенными бровями и бешеной всепоглощающей реяцу. Труднее всего было признаться самой себе, а белая катана давно знает правду, ведь Рукия тогда едва не утратила ее навсегда. Соде но Широюки никогда не сознается в этом, но после того, как занпакто отведал той шальной крови, в нем навсегда поселился трепет. Рукия невольно облизывает губы, вспоминая, какова была сила Ичиго на вкус – густая, терпкая, темная, пьянящая – как вино, как кровь, от которой Соде но Шираюки едва не потеряла голову, кровь, которой насквозь пропитаны связавшие их узы. На мгновение ей не хватает воздуха, и Рукию пробирает озноб… Сколько в ее упрямом желании вернуть эту неистовую реяцу простой признательности? Сколько намерения возвратить эту силу самому владельцу? И сколько жажды вернуть эти неповторимые ощущения себе? Рукия решительно и зло отодвигает надоевшие отчеты и широкими шагами направляется во внутренний двор казармы; влажная ладонь нетерпеливо поглаживает прохладную рукоять катаны. -Танцуй, Соде но Широюки! – клинок вращается, белая лента описывает дугу. – Танец первый, Цукиширо! Лед окружает ее ступни, вырастает полупрозрачной голубой стеной между ней и окружающим миром. «Танцуй, Соде но Широюки! Танцуй так, как никогда еще не танцевала, я хочу почувствовать всю твою силу». Ледяная корка обнимает ее лодыжки, дыхание белым облаком оседает на длинных ресницах и прядях волос, пальцы рук скованы смертельным холодом, но Рукия продолжает танцевать. Атласная лента белым саваном вьется вкруг ее тонкого тела. - Это единственный способ! - Тогда дай мне свой меч, шинигами! Его реяцу накрывает ее удушливой волной, заглушая все чувства, затмевая свет, лишая воли. Его сила – такая яростная, обжигающая, режущая рваными краями, такая непохожая ни на что. Рукия дрожит, обессиленная, разъятая, израненная, разлученная с собственной душой, и его присутствие – единственная опора и поддержка. «Танцуй, Соде но Широюки!» Ее реяцу взбухает выходящей из берегов рекой, грозя затопить все вокруг. Тишина внутреннего двора наполняется звенящей музыкой множества ледяных капель. На щеках лихорадочный румянец, шелковые перчатки пропитались влагой и кровью, волосы слиплись на лбу, на ресницах – то ли роса, то ли слезы, и частое дыхание рвется из приоткрытых губ. Рукия делает неистовый взмах по спирали, и ледяная стена вокруг рассыпается мириадами сверкающих обломков. Урахара Киске неузнаваемо серьезен. - Командир согласился с вами, Кучики-сан? - Он лично отдал это распоряжение. - И вы не хотите сперва поговорить с ним? - Нет, - ее голос звучит ровно и спокойно. - Хорошо. Я все подготовлю. Рукия мгновение смотрит на свой занпакто, ее реяцу неукротимо плещет во все стороны, радугой танцуя на ледяных осколках. Соде но Широюки тихо улыбается одними глазами. Шинигами отточенным движением вкладывает клинок в ножны, и ощущение ее силы тает вместе с остатками льда на лужайке. В этот раз у нее короткий маршрут. Она не подходит к знакомому дому с примыкающей клиникой. Она не заглядывает в то самое окно на втором этаже. Она устала от пустоты, встречающей ее за этим окном. Ее путь лежит прямиком в магазинчик Урахары. - Что же, тогда покончим с этим делом. Как только вы поместите сюда часть своей реяцу… - Я знаю, - Рукия делает шаг к светящемуся сосуду. Лица Куросаки-старшего и Урахары выглядят непривычно из-за этого льющегося снизу света и постоянно меняют выражения. Действительно ли Куросаки боится передумать, оставив своему сыну судьбу простого смертного? Действительно ли Урахара так хочет его отговорить? Тени изгибают углы их губ, и в суровом лице Иссина Рукия вдруг замечает очевидное сходство с сыном, когда тот улыбается в предвкушении боя. А лицо Урахары – напротив, открыто ее взгляду, несмотря на края вечно надвинутой шляпы, и вокруг его глаз она замечает множество тонких морщинок, делающих его ужасно, непривычно старым. Пальцы ее невольно сжимаются на рукояти меча. В их интонациях – музыка старого, выученного до полупоклона танца, но Рукия решительно отбрасывает мысль об этом, и вытаскивает из ножен клинок. Если бы нужно было снова отдать всю свою силу, чтобы вернуть его, она сделала бы это. «Танцуй, Соде но Широюки. Танец второй, Хакурен!» Воздух вокруг вспыхивает белыми искрами, искажая пространство. Снег хлопьями падает в сияющий сосуд, до краев наполняя его. Белые облачка пара срываются с губ… Свист и шуршание коньков по льду. Его пальцы – такие горячие, шершавые, но такие бережные. -Вот так… Сейчас я тебя отпущу. -Постой! -Оп! Поймал… -Спасибо. Он отпускал – медленно, неохотно, но неотвратимо. А она, словно маленькая девочка на узкой доске, все хватала его за пальцы, пытаясь удержать равновесие в ставшем вдруг таким прозрачным воздухе, в котором больше не было его силы. Она и не знала, насколько привыкла к ней, не думала, что мир покажется таким пустым без его присутствия рядом. Надо было сказать ему. -И не корчи такие рожи! Хоть ты и не сможешь видеть меня, я-то смогу! «Я всегда буду рядом!» -И что? Меня это должно радовать?! «Но я об этом не узнаю». Все смотрят на них. Еще миг, еще чуть-чуть, и она скажет то, что давно нужно было сказать, – пока еще чувствовали друг друга, пока стояли плечом к плечу, пока держали друг друга за руки… -Пока, Рукия! И он исчезает. Рядом – лишь неосязаемая пустота. Она видит его, но не чувствует, а он смотрит в небо мимо нее, не видя. И в этой пустоте, пронизывающей Рукию насквозь, как холодный ветер, Соде но Широюки грустно радуется, что этот смертный не может видеть ее слез. -Достаточно! – голос Урахары доносится сквозь пелену снега откуда-то издалека. Взмах шелковой ленты, сверкание белого занпакто. Рукия чувствует ладонью ее волнение, и в животе танцуют адские бабочки. Они вместе с клинком смотрят, как нелепый торговец чудесами достает из сияющего сосуда истинное чудо – белоснежный меч, так похожий на ее собственный. Сила множества шинигами, даже запечатанная в нем мощным заклятием, продолжает струиться с лезвия и рукояти прозрачным туманом, холодит лицо и руки. «Это будет больно, Ичиго, но не так больно, как сейчас». …Скрывать свое присутствие под плащом Урахары унизительно, но она принимает эту необходимость. Это не ее бой. Еще более унизительно видеть отчаяние Ичиго, чувствовать его боль. Не ее боль. Тогда почему же сердце готово вырваться из груди, а плечи сводит озноб, и только твердая рука Урахары не дает ей задрожать или броситься вперед. Белый меч вздрагивает в ее руке от нетерпения. Еще не время. «Я пришла сюда не для того, чтобы ты защищал меня. Я пришла не для того, чтобы сделать тебя сильнее. Я вернулась потому, что мое сердце - рядом с тобой. Так было и будет. Мы перед решающей битвой. Верь, что клинки наши не сломаются! Верь, что сердца наши не дрогнут! И когда пути наши расходятся, наша сила остается единой! И даже если земля и небеса разверзнутся, разделяя нас, мы выживем и вернемся назад!» Ичиго медленно поднимается с колен, и чужая рука отпускает ее плечо. Решимость вскипает в ней приливной волной, отбрасывая ставший ненужным плащ. Рукия делает скользящий шаг вперед, и Соде но Широюки танцует в ножнах на ее бедре. Танец третий, Широфуне!