Фатальная грань

Это все было так неправильно. Одинокие всхлипы разрезали полумрак, заставляя тусклые источники света загореться ярче, бросая искусственные лучи на человека, что предпочел темноту. Вокруг себя, в себе. Обрывистое дыхание подчеркивало красноту лица и упиралось в грубую ладонь, что закрывала приоткрытые губы. Блестящие глаза неотрывно следили за ритмичными движениями чужой головы над расстегнутой ширинкой и отблеск тех мелких ламп отдавался в слюне холодностью и отстраненностью, заставляя человека углубиться внутрь своего сознания и увязнуть в рвущей изнутри кожу жиже, что просачивалась сквозь мышцы от костей. Он прогнил изнутри и заражал всех вокруг себя, разбрасываясь грязью, стекающей с пальцев, не отказывая в рукопожатии никому. Они все видели, как из слипшихся волос стекает серый ил, затекает в уши и бурлит вместе с горячим нравом детектива. И ни один не подал салфетку, не сказал: «держись, Гэвин, это еще не конец, – не сказал, – Ты подожди немного – все наладится», – и теперь ему оставалось только чувствовать между редких волос на щетине извивающихся в попытке влезть под кожу червей. Кисть опустилась чуть ниже, на челюсть, позволяя мужчине почувствовать соленую влагу, убеждаясь в нереальности собственных ощущений. Он прикусил сухие губы, пытаясь вернуться в себя, отторгая всем своим существом сложившуюся ситуацию, но так и не смог оторвать взгляда от умелого языка, что сейчас обводил горячую головку; не смог не опустить глаза на аккуратные руки, что чуть сжимали смоченный искусственной слюной ствол; не смог отогнать отвращение к самому себе. Он помнил тот момент, когда Коннор предложил ему себя, ссылаясь на какие-то свои подсчеты; помнил, как согласился, ведь к тому моменту ему уже было на все насрать. Он знал, что это просто ребенок без каких-либо моральных принципов, опыта и состоявшейся личности. Если одна его часть тихо посмеивалась, что только лишь благодаря ему, Риду, этот тип сможет получить необходимые жизненные знания, то другая кричала во все горло, что он еще не педофил; что он никогда не был педофилом; что мужик перед ним – максимум семилетний ребенок. Мужчина рвано выдохнул в дрожащую руку, чувствуя, как сжимаются его легкие под гнетом возбужденного напряжения в мышцах пока глаза снова наливаются слезами. Как он до этого дошел? – Гэвин, – парень поднял голову, пошло слизывая сперму со своих губ, смотря прямо в лицо полицейскому, – Люди не должны испытывать такие чувства в подобной ситуации, – мужчина стыдливо отвернулся, поспешно застегивая джинсы, – Вероятнее всего, Вы… – Заткнись, – вышло не так резко, как он хотел, – Просто свали отсюда, – липкая мразь заполняла костные ткани, выжимая остатки самоуважения. Машина с неокрепшим сознанием и человек со смертью внутри. Морщины прорезали лицо и каждое утро отражение в зеркале презрительно смотрело внутрь, видя насквозь каждый изъян характера, указывало взглядом на ошибки и просто внушало: «Ты гниешь», – и Гэвин понимал – оно не ошибается. Человек из зазеркалья улыбнулся: его собеседник не стоил его внимания, а разговаривать с ним было унизительно. Он словно говорил: «Ну что? Развлекаешься с имитацией жизни? С людьми уже не потягаться? – усталый вздох, – Да и расслабился ты что-то: совсем обмяк, – детектив нехотя посмотрел на собственные кисти, – А уж про мысли совсем молчу – улиточки – скоро ты будешь отсасывать андроиду, а не он тебе», – мудак. Это отражение преследовало его все время, не оставляя в покое даже в департаменте, ведь везде были стекла. Он раздражающе следовал за мужчиной, не упуская возможности указать на его несовершенства, но любимым было именно лицо. Поэтому ведь у Рида все еще никого нет? «Неудачник», – тихое шипение на ухо и детектив закрывает глаза, отворачивая голову от кабинета Фаулера, ловя на себе смешанные взгляды коллег, среди которых самое тяжелое внимание оптических модулей, пробивающих слабую плоть, заставляя вытечь горячую слизь наружу, пачкая следы и приковывая полицейского к полу, наполняя каждый шаг невероятными усилиями. Мужчина невзначай прошелся ладонью по кофте, проверяя, не слиплась ли она от этой грязи, не въелась ли эта муть в кончики пальцев. Эти чувства ненастоящие и пора бы к этому привыкнуть. Он стоял и смотрел куда-то вдаль, замечая силуэты проезжающих мимо машин и чувствовал, как едкий дым разъедает тоненькие ткани легких, пораженных не только внутри, но и снаружи. По трахее стекал вскипевший смог и горячими каплями падал на диафрагму, выжигая ненависть к себе. На мышце не осталось живого места, и она молила о пощаде, выгибаясь под гнетом лживой смолы, что сковала ее, запекла, сварила словно это не последний защитник визжащих в ужасе органов, а просто кусок мяса. – Детектив? – Гэвин закрыл глаза, зло отворачивая лицо от источника звука, с силой прижимая губы, – Вы странно ведете себя в последнее время. – Свали, – он не мог на него смотреть и вместо этого перебирал между средней и указательной фалангами сигарету, нервно подпихивая ее большим пальцем, поднося ладонь ко рту. – Я проанализировал ваши эмоциональные реакции и общее состояние, – механический голос резал слух, заставляя затянуться поглубже, – И пришел к выводу, что Вы завидуете мне, – где-то там, сзади, немой наблюдатель в отражении улыбнулся в спину Риду, – Вы завидуете мне, поэтому хотите чувствовать частичное превосходство надо мной, – взгляд полицейского прошелся по бетону рядом с туфлями андроида, – Вы хотите убедить себя, что все в норме, вызывая внутренний конфликт между личностными структурами и системами ценностей, – почему он позволяет ему это говорить? – Который Вы не можете решить, – Коннор подошел ближе, медленно заводя руку на чужое плечо, не касаясь, ожидая разрешения, – Вы зашли слишком далеко, Гэвин, – мужчина срывается с места, словно его имя было выстрелом из сигнального пистолета, и шел просто чтобы идти. Последнее правильное решение в его жизни. Сухие листья под ногами шуршали так же, как и фонило за грудной клеткой от противоречивых чувств. Тяжесть в руке отрезвляла, но недостаточно. Холод от дула пистолета у виска не вызывал страха. Оптические модули сверлили хребет, заставляя скорее нажать на курок. Он наконец-то смог вдохнуть полной грудью, выпуская легкий вздох, после которого в сторону от него разлетаются кости, ведя следом за собой кровавое месиво из вязкого желе и мелких белых осколков, что впиваются в крону деревьев, вырезая на них благодарности. Растекшийся мозг привлекает муравьев, заставляя их врезаться жвалами в мягкую структуру, растаскивая горячие нейроны в свои дома. Ребенок в лице тридцатилетнего мужчины аккуратно подходит, преодолевая дистанцию в тридцать метров и отмечает, что привычное скованное в напряжении лицо приобрело полную умиротворенность, благодаря чему человек с дырой вместо черепушки уже не кажется побитой собакой. Расслабленные мышцы расправили морщинки, заставляя прикоснуться к теплой коже, исследуя мертвую человеческую плоть. Муравей пополз по дергающимся пальцам, которые недавно держали пистолет, опаздывая на трапезу. Большинство его родни кишело на остывших кусках плотного желе из нервных волокон, переползая к самому центру шведского стола. Насекомые заползали в уши, исследуя всю окрестность рядом с кладезем пропитания в черепной коробке, лезли на лицо и впивались маленькими лапками в раскрытые глаза, устремленные своим стеклянным блеском в небо. Андроид стоял здесь несколько часов, наблюдая, как сильные хитиновые жвала откусывают ресницы и растаскивают их на благо муравейника. Коннор опустился на колени рядом с чуть окоченевшим трупом и провел рукой по холодным джинсам, ведя ладонь вверх, к кофте, тарабаня пальцами по кожаному ремню. Он подполз чуть ближе, ведя одну ногу между бедер лежащего под ним мужчины, а сам смотрел только в это мирное лицо. Ему шла дыра в черепе. Андроид провел подушечками по узкому отверстию на голове, куда вошла пуля, и с трепетом зачерпнул запачканную порохом кровь, поднося руку к своему рту. Он вобрал фаланги в себя, обсасывая свою искусственную кожу так, как делал это с его членом еще вчера. Губы сомкнулись на прохладном пластике, когда второй рукой переговорщик потянулся к чуть раскрытому рту Гэвина и надавил на уже не такую упругую кожу, пытаясь ввести собственные пальцы в мертвый рот, который неприветливо встретил высохшей полостью и девиант стал ласкать неподатливый язык между своих механических суставов. Спокойное лицо не реагировало на происходящее и в этот момент полицейский понял, как сильно они сейчас похожи. Коннор наклонился к неподвижной голове, вытаскивая пальцы из собственного рта и стал гладить свою шею, одновременно с этим проведя языком от чужой щетины к покалеченному выстрелом виску и прикрыл глаза, чуть постанывая в холодную черепушку, зарываясь носом в темные волосы. Он расстегнул на себе рубашку, лаская руками соски и с силой проводил ладонью по ребрам, представляя, как бы это сделал детектив. Андроид знал, что, будь Рид жив, он бы плакал в этот момент, и от этой мысли ему непреодолимо захотелось пролезть кончиком языка в пулевое отверстие. Кости легко царапали анализаторы и изображение с модулей сбоило от количества информации, полученной от анализа. Он ввел пальцы в чужой рот глубже, с силой надавливая, чтоб осуществить задуманное. Девиант прильнул губами к ране, а потом плавно спустился назад, к щеке, проводя по ней кончиком носа и вытащил фаланги, обхватывая руками неживое лицо. Он снова посмотрел на муравьев, которые продолжали пожирать мозг оголенный с другой стороны, где у черепа отлетело несколько больших осколков. Они проделывали своими жвалами тоннели в желейной субстанции, передавая большие куски нейронов своим рабочим. Гэвин продолжал неотрывно смотреть на небо, и андроид опустился над холодной кожей, обводя сухие и окоченевшие губы своим взглядом, ожидая услышать привычное: «Свали», – но мужчина не издал ни единого звука. Тишина. Коннор поцеловал мертвый рот, отмечая, что вкус совсем не такой, как обычно. Кислый привкус отпечатался на рецепторах, заставляя углубиться и почувствовал горький пепел. Андроид отстранился и снова посмотрел на детектива – ничего. Полицейский сжал холодную руку со следами пороха и поцеловал чужие губы снова, проводя свободной кистью по застывшей коже от щеки до шеи, повторяя поцелуями свои прикосновения. Он разжал пальцы и ему пришлось приложить усилия, чтоб вытащить кисть из чужой руки, сразу же поднимая освободившейся конечностью чужую кофту и опустился ниже, целуя безвольный пресс, обводя языком дорожку из тонких волос ближе к лобку. Переговорщик хотел чувствовать теплую руку на своих волосах, но не ощущал ничего, кроме глухой боли в груди. Он снова посмотрел в лицо к детективу, не увидев в нем запрета или беспокойства, привычного раздражения и резкой ненависти к самому себе. Это лицо было таким неестественным, что Коннор поверил в нереальность происходящего и поспешно стянул джинсы с мертвого копа*, рассматривая неподвижный живот и лишенную воздуха грудь, обхватывая рукой холодный член. – Можно, я… – шепот в пустоту, лишенный всякого смысла. Девиант начал вводить один палец внутрь, жалея, что несколько часов чего-то ждал, смотря на правильность муравьев в чужой голове. Слишком туго входили фаланги, но зато механическое тело можно было похвалить за упорство. Полицейский снова навис над чужой головой и надеялся, что сейчас стеклянные глаза посмотрят на него, а не на темнеющее небо с затягивающими его тучами. Он опустился на ровную грудь и снова стал целовать окоченелые губы и чем дальше он вводил пальцы в неживое тело, тем с большей страстью впивался в побледневшее лицо. Коннор ритмично двигал рукой в холодном теле, а сам тихо постанывал, рассматривая радужку умиротворенного мужчины, лаская себя свободной кистью. Ему хотелось большего, но он не мог. Ему хотелось тепла, но его не было. И не было никогда. Андроид скинул ладонь с себя и сжал пальцы на неживом плече, зажмуриваясь от пульсации тириума внутри его механического организма, чувствуя, как по трубкам переливается горячая жидкость. Будь Гэвин жив, он бы закрыл красное лицо руками и отвел бы влажные глаза в сторону, сгорая от стыда. Это все было так неправильно.