Notizen aus dem Leben

      В детстве я был очень высоким и очень жирным. Высоким, потому что в отца пошёл, жирный, потому что много ел. До рвоты. У меня абсолютно отсутствовали тормоза. Помню, когда мне было пять, отец во время чаепития сказал, чтоб я перестал есть конфеты, а я ему в ответ: «Ну папа, ну ещё четыре барбариски!»       Если бабушка мне разрешала конфеты и, достав из глубин сибирских руд кулёк леденцов, давала строгое количество конфет на день, то я их все запихивал вот. Также я очень любил сахар. Пока на кухне никого не было, хватал ложку и наворачивал прямо из сахарницы. У меня даже игра была: сколько сахара может влезть в рот. Первый заход — одна ложка. Второй заход — две ложки. Третий заход — три ложки, и так далее. Цель игры была сделать десять заходов, при этом не проглотив сахар из предыдущих. Путём нехитрых математических операций можно вычислить, что в конце игры во рту должно было находиться пятьдесят чайных ложек сахара. Мне казалось, если я выиграю, то произойдёт что-то хорошее. К слову, мне было лет семь.       Когда я стал постарше и стал жить с родителями, а не с бабушкой, мама активно боролась с моим чревоугодием. Сильно ругала, если уличала меня в таскании продуктов из холодильника. «Если ты хочешь есть, то сядь за стол и поешь нормально! Зачем воровать продукты?» Но беда состояла в том, что я тогда садился кушать слишком часто и за день мог выжрать полную кастрюлю каши. (В семье у нас пятеро детей, плюс два взрослых, то бишь готовили сразу много). Мама запрещала мне есть без спросу, и потому класса до пятого я перед каждым приёмом пищи стучался к ней в комнату и спрашивал: — Мам, можно поесть?       Не помню, что заставило меня осмелиться избавиться от этой привычки…       Когда все уходили из дома, то я открывал все шкафы с продуктами и навора-а-ачивал. Конфеты таскал, бутерброды, макароны из кастрюли. По возвращению домой мне очень сильно влетало от родителей. Мама считала конфеты в пакетах и замечала пропажу, но тогда я этого не знал. И потом мне всегда было страшно таскать еду, ибо я был уверен, что в квартире стоят камеры, и по вечерам перед сном родители просматривают записи видеонаблюдения. Во время уборки я даже искал эти камеры.       Кроме еды я также любил книги. Глотал их одну за другой. И во время чтения мне нравилось что-то жевать. Я приходил на кухню, отрезал себе куски хлеба, прятал их в рукавах или заворачивал в края широкой водолазки на пару размеров больше меня и мчался в комнату, чтобы перепрятать хлебушек под одеяло. Потом я устраивался на кровати с книжкой, вытаскивал из-под одеяла добычу и понемногу ел, растягивая удовольствие от захватывающей истории и вкусненького батона. Бывало, что я не успевал дойти до комнаты и встречался в коридоре с кем-то из членов семьи, и в таких случаях я заворачивал в туалет и доедал горбушки там.       Подобное продолжалось до четвёртого класса, кажется. Само собой как-то прошло. Ну, как прошло. Аппетита моего хватит на двоих. Однокурсники смеются надо мной из-за моей любви к еде, но не уязвляют, даже наоборот: делятся со мной своими порциями в столовой.       А сахар я до сих пор люблю. Пожарю хлебушек в тостере, намажу сливочным маслом и сверху сахара. Вкусненько.