The End of the Day

If the birds are 'fraid to sing And a chill the wind does bring, A shadow moves just out of sight, The Walker visits us tonight. Если птицам страшно петь И в холодном ветре — смерть, А тень сокрылась с глаз долой, Пришел к тебе Ходок Ночной. Criminal Case: Pacific Bay

      «Мой брат тебе понравится, я уверена!» — говорила Эми и показывала фотографию. Детектив Дэй смотрела на светловолосого улыбающегося парня и думала, что он уже ей нравится — потому что очень похож на Эми. А Дэй успела привязаться к этой девушке — та ей самой как младшая сестра. Пусть Эми не всегда была идеальным напарником, она была искренней и сохраняла в себе веру в людей. Редкое качество для полицейского.       Вера в людей детектива Дэй держится из последних сил — слишком много раскрытых убийств, слишком мало хорошего встречается на пути. Но Дэй старается верить, и она искренне рада переводу в Уайт Пикс — родной городок Эми, искренне ждет знакомства с ее семьей.       Первое убийство, произошедшее у них на глазах, заставляет на время забыть об этом ожидании. Но убийца пойман, а Дэй находит адресованную Эми открытку — «Добро пожаловать домой» — и на сердце у нее снова теплеет. Дэй все еще умеет радоваться за близких.       Одно имя на открытке знакомое — Бобби, школьная любовь Эми. Дэй проводит пальцем по второй подписи — угловатой, с сильным обратным наклоном — и уже собирается спросить, кто это, но Эми говорит сама:       — Это же мой брат! Дункан Янг! О, я так хочу вас познакомить! Только должна предупредить…       — А может, не будем тянуть, Эми? — раздается приятный голос за спиной. Дэй, вздрогнув, оборачивается и застывает без движения. — Она еще не сказала вам, детектив Дэй, что я инвалид? Не беспокойся, это сложно не заметить. Привет, сестренка.       Дэй заставляет себя отмереть и задается вопросом, что же случилось с Дунканом. Как тот молодой полицейский с фотографии оказался в коляске. Он говорит, что это честь — наконец встретиться со знаменитой детективом Дэй, которая никогда не ошибается. Дэй бросает укоризненный взгляд на Эми — зачем так ее расхваливать — и тихо отвечает, протягивая ладонь:       — Просто Дэй. Не очень люблю свое имя, — от короткого рукопожатия у нее щемит в груди.       Ей хватило нескольких секунд, чтобы очароваться им.       Той самой детективу Дэй, которая, улыбаясь уголками губ, мягко возвращает на землю замечтавшуюся о хорошем парне Эми, успокаивает жену Яна и обещает найти их потерявшегося на параде сына, устраивает романтический ужин Ханне и Хезер — и никогда не ищет любви сама. Которую никто не ждет дома и которую, кажется, это вполне устраивает. Которая давно и напрочь замужем за работой.       Дэй очарована им и хорошо понимает, почему. Потому что Дункан и правда похож на Эми, потому что, кажется, точно так же сохраняет веру в лучшее. Редкое качество для полицейского, тем более бывшего.       У Дэй трясутся руки, когда она поднимает газету со статьей о произошедшем с Дунканом несчастном случае. Слегка, самую малость, недостаточно, чтобы Фрэнк заметил — но все же это руки детектива Дэй, руки, которыми она собирала мельчайшие улики, руки, которыми она без колебаний защелкивала наручники, руки, которым не положено трястись пусть даже из-за такой чудовищной несправедливости. Пусть даже речь о брате Эми. Пусть даже речь о человеке, при встрече с которым каждый раз встает в горле ком.       Дэй очень давно не влюблялась. Дэй совсем забыла, как это — и разве тревогу при этом испытывают? Дэй все равно, потому что тревога эта — приятная.       Ей хочется поговорить с Дунканом. Ей хочется поддержать его, сказать, что за свой подвиг он заслуживает большего, чем просто медаль, что он действительно герой, потому что смог пожертвовать собственным здоровьем ради чужой жизни. Смог загородить человека от пули, хоть это и привело к краху карьеры. Дэй понимает, что слов не находится, что она не знает, как не задеть, и молчит. И еще — думает о том, что на их работе такое может произойти с каждым. А происходит почему-то с лучшими.       Однажды детектив Дэй узнает о местной городской легенде. Чудовище, убивающем людей в лесах. Ночном Ходоке. Она не верит в сверхъестественное, но все же настораживается — легенды не возникают на пустом месте. И пришедший в участок Дункан думает точно так же.       Он предлагает свою посильную помощь в поисках разгадки, просит позволить ему присоединиться к ней и говорит, что так сильно скучает по работе. Дэй слишком хорошо понимает его. Дэй боится представить, что с ней случилось бы, окажись она на месте Дункана: работа — все, что у нее есть, все, чем она живет и что умеет. И, ткнув локтем в бок опять ляпнувшего бестактность Фрэнка — браво, детектив Найт, сказать человеку, что он бесполезен! — с готовностью соглашается.       Позволяя Дункану говорить о Ночном Ходоке с отшельником — местных он знает лучше, — Дэй едва ли вставляет слово в беседу. Ей не кажется, что этот бродяга может кому-то навредить — хоть тот и был уже подозреваемым, Дэй все-таки думает, что разбирается в людях. Она идет искать еще зацепки и осматривает каждый дюйм Круга Камней, пока не находит кое-что интересное. Отмахивается в ответ на извиняющееся: «Прости, что ничем не могу помочь, мои колеса не предназначены для такой местности», протягивает Дункану подобранный на земле блокнот.       — Что за «Истина, скрытая за легендой», хотелось бы знать?       — Если за этой легендой действительно скрыта какая-то истина, может, ты сумеешь ее найти.       Они продолжают встречаться и вместе искать еще хоть что-то. Что-то кроме того, что в основу легенды легла история реального человека, жившего в девятнадцатом веке. Дэй размышляет вслух, был ли тот первый, настоящий Ночной Ходок серийным убийцей или же людям просто было удобно валить все на этого искалеченного, обезображенного ветерана войны. Дункан напоминает про находившиеся на местах убийства хромые следы.       Дэй… искренне счастлива самой возможности проводить время с Дунканом вот так — в поиске разгадки, ответов на мучившие их обоих вопросы. Что они оказались так похожи. Что нашелся кто-то сполна понимающий ее беззаветную страсть к расследованиям. Что человек, в которого она влюбилась с первой же встречи, оказался еще и идеальным напарником. Дэй без колебаний помогает закатывать коляску на особенно крутые склоны, опрашивает вместе с ним людей, высматривает зацепки, которые они вместе изучают — и абсолютно, безоговорочно счастлива.       Даже то, что они расследуют, не смогло омрачить эту радость. Почти не смогло: потому что пропажи людей должны прекратиться, а Ночной Ходок, кем бы он ни был, — остановлен. Дэй до безумия больно видеть, как на Эми несчастья сыпятся словно из рога изобилия: арест школьной любви за убийство, такая ужасная и нелепая смерть подруги детства… Дэй испытывает жгучий стыд перед ней за собственное счастье, но ничего не может с собой поделать — и продолжает видеться с Дунканом и распутывать эту странную историю.       — Мне кажется, у того Ночного Ходока из девятнадцатого века мог завестись подражатель, — говорит Дэй, когда они после очередной вылазки сидят в небольшом кафе и обсуждают результаты. Их отсутствие, если точнее.       — Такое уже бывало, — кивает Дункан, грея руки на чашке. — Не здесь, конечно, я читал о таких случаях с другими. Но доказательств у нас все равно нет.       — Доказательств нет, однако люди куда-то пропадают.       — Это горы. Здесь легко потеряться и замерзнуть насмерть и тяжело найти труп. Падальщики, лавины… Сама понимаешь. Но мне тоже кажется, что это неспроста, слишком уж частыми стали такие случаи.       — Как думаешь, ту девушку, Элис Блик, и правда мог спасти этот подражатель? Или она просто тронулась умом после крушения?       — Описания слишком подробные для простой выдумки, но местами очень уж нереалистичные. — Он усмехается: — Рост двадцать футов — явный перебор. Может быть, она действительно что-то видела, но преувеличивает из-за травмы.       — Только зачем этому подражателю ее спасать? Нашел себе игрушку и решил позабавиться, посмотреть, как ее все считают окончательно спятившей?       — Или же в нем еще осталось что-то хорошее, — пожимает плечами Дункан.       Дэй кивает и думает, как бы подвести к давно запланированному разговору.       — Хорошо, что у меня прекрасный детектив в напарниках, — наконец говорит она и надеется, что в ее голосе не прозвучало чего-то кроме профессионального одобрения.       — Был им когда-то, скорее, — вздыхает Дункан и отводит взгляд.       — Не бывает бывших детективов, — возражает Дэй и уверенно добавляет: — Я попытаюсь сделать что-то, чтобы ты вернулся в полицию.       В ответ — лишь горькое:       — Кто возьмет на такую работу инвалида?       Дэй молчит с минуту, думая, стоит ли это говорить. И все же говорит.       — У меня по психической части проблемы, но меня же взяли.       — У тебя? Серьезно?       — Да. И оно проявляется, влияет на мои поведение и характер. Я бываю слишком упертой, грубой, мнительной, откровенно невыносимой, но на это закрывают глаза, меня терпят и, наверное, ценят, пока я способна работать нормально.       — Просто ты способна работать нормально.       Дэй замечает что-то странное, промелькнувшее в его глазах. Дункан на секунду опускает ресницы — и его взгляд становится прежним.       — Ты тоже способен, мозги-то у тебя на месте.       — Мозгами не соберешь улики и преступника не задержишь.       — Для этого и нужны напарники. Помогать друг другу.       — И где ты найдешь напарника, согласного таскать коляску по местам, где я сам не могу проехать, и выполнять всю грязную работу, пока я прохлаждаюсь на месте?       — А мне казалось, — улыбается Дэй и разводит руками, — что я уже нашла.       Дункан улыбается в ответ, но улыбка эта — грустная. И Дэй понимает, что он не верит ей. Не верит, что она сможет убедить Маркес снова принять его на работу — и решимость сделать это лишь крепнет. Она сможет. Дункан заслуживает большего, чем какая-то жалкая медаль.       Когда Дэй находит труп Роберто Васкеса, а Дункан оказывается рядом с местом преступления — она чувствует только досаду, что придется внести его в список подозреваемых и потом, возможно, выслушивать скандал от их с Эми матери. Дэй давно разучилась жалеть каждую из жертв, давно зачерствела к ним, да и парень этот был довольно неприятный — она до сих пор не может простить ему приставания к Эми. Но убийца на свободе, и его надо остановить. Дэй лишь немного жаль, что она поймает Ночного Ходока не вместе с Дунканом.       А потом в список подозреваемых попадают Мириам Янг и Рассел, их Рассел, всегда приходивший на помощь, Рассел, который консультировал Дэй и выписал ей лекарство, позволяющее сдерживать симптомы болезни. Дэй разделяет тревогу Эми и пытается утешить ее: подозреваемый — не значит убийца, а у них есть еще двое кандидатов.       Когда круг подозреваемых сужается до семьи Янг и все того же Рассела, у Дэй сжимается сердце. Она не хочет арестовывать даже миссис Янг, несмотря на то, что невзлюбила эту женщину с первой же встречи за бесконечные придирки к дочери — как после этого смотреть в глаза Эми и Дункану. Арестовывать самого Дункана или Рассела ей хочется еще меньше.       Но Ночной Ходок должен быть остановлен, кем бы он ни был.       Он. Y-хромосома, найденная в оставленных убийцей клетках кожи. У Дэй каменеет лицо, когда все факты наконец сходятся воедино. Дэй не может выдавить из себя ни слова, чтобы утешить совсем измучившуюся Эми — она выходит из лаборатории молча.       Кем бы он ни был.       — Дункан? Ты ведь не убивал Роберто, правда? — И Дэй хочет так думать не меньше самой Эми.       — Разумеется, нет! — он переводит непонимающий взгляд на Дэй, и ей стоит чудовищных усилий не отвести глаза. — Простите, детектив Дэй, но вы ошиблись. Надеюсь, моей сестре за это ничего не будет?       Эми не верит, что ее любимый старший брат может быть убийцей, Дэй с отчаянной и безумной надеждой думает — а может, она и правда ошиблась? Упустила какую-то деталь головоломки? Оклеветала невиновного? Дэй так хочется ошибиться в этот раз.       — Эми, посмотри на меня: я прикован к инвалидному креслу, как я могу убить кого-то? Как я могу быть Ночным Ходоком, если не могу ходить?       Дэй и сама думала об этом все расследование. Дэй не знает, как мог инвалид затащить тела в ледяную пещеру высоко в горах. Дэй готова плюнуть на свою репутацию никогда не ошибающегося детектива, извиниться перед Дунканом и Эми и обыскать все горы, лишь бы найти хоть что-то, указывающее на другого человека, любого другого светловолосого мужчину, которого они каким-то образом упустили с самого начала.       Но в комнату для допросов входит Ханна с восстановленной видеозаписью последних мгновений жизни Роберто Васкеса. И Дункан Янг на видео встает с коляски, холодно говоря, что снова научился ходить после того несчастного случая. И камеру мобильного телефона забрызгивает кровью.       Потому что детектив Дэй никогда не ошибается.       И настоящий Дункан Янг вскакивает, когда Эми направляет на него пистолет.       — Ты можешь ходить! Все это время ты мог ходить!..       — Ш-ш-ш, Эми. Я собирался тебе сказать… Это же я, твой брат… Опусти пистолет, а?       Когда Дункан протягивает к сестре руку, Дэй делает шаг в их сторону и сжимает пальцы на собственном револьвере. Так, чтобы в случае чего мгновенно оказаться между ним и Эми. Дэй не уверена, что Эми сможет выстрелить в брата. Дэй не уверена, что сама сможет выстрелить.       Стрелять, к счастью, не приходится. Приходится слушать попытки Дункана уговорить сестру помочь ему сбежать, обещания все исправить, слова о том, что он один в их семье любил ее, приходится видеть слезы Эми, приходится защелкнуть на руках Дункана наручники и безжизненным голосом зачитать его права… но не стрелять.       Чертовски хреновое утешение.       Лицо Дэй остается каменным во время суда — где Дункан говорит, как от него все отвернулись, стоило ему стать калекой, как он убил тех трех девушек, чтобы они не сломались так же, как он сам, как он хотел сохранить их красоту и молодость во льду. И во время оглашения приговора — пожизненное. И всю дорогу до участка — где она позволяет себе резко оборвать Мириам Янг, кричащую на дочь за то, что та отправила в тюрьму собственного брата. Дункана отправила в тюрьму детектив Дэй, и миссис Янг могла бы лучше навестить сына, раз она так его любит и раз не соизволила даже прийти на суд.       Лицо Дэй остается каменным, когда она находит дневник Дункана и понимает, что каждый день ему приходилось слушать от матери напоминания о прошлом. Что каждый день он слышал только то, что он был героем. Что он начал думать, будто подвел и разочаровал мать, оказавшись в инвалидном кресле. Что та никогда не будет любить его нынешнего. Оказывается, быть любимым ребенком этой женщины ничуть не лучше.       Лицо Дэй остается каменным, когда Эми произносит все это вслух, когда та говорит матери, что в произошедшем есть и ее вина. Дэй способна лишь на молчаливое согласие — нет сил даже порадоваться, что Эми наконец дала отпор.       И только когда Дэй возвращается к своему рабочему столу, там, в стенах, ставших ей роднее собственной квартиры, камень трескается и истекает прозрачной соленой кровью. Только теперь произошедшее доходит до нее в полной мере.       Она плачет и бьет по столу кулаком в бессильном гневе — а попадает по небольшой плоской лампе. Стекло крошится под рукой, осколки впиваются в кожу, а Дэй снова и снова бьет по столу, лишь загоняя их глубже, пока Фрэнк не перехватывает ее руки и не удерживает на месте — неожиданно для себя с трудом. Дэй никогда не смогла бы сказать, откуда в ней взялось столько сил на яростные попытки вырваться. Потому что изрезанный и разбитый кулак — ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Дэй хочется разодрать себе грудную клетку, вытащить сердце и отнести к Яну в лабораторию — чтобы нашел следы пребывания в нем Дункана и убрал их оттуда к чертям собачьим. Или просто оставил этот проклятый орган-предатель у себя в качестве экспоната — Дэй он больше не нужен. Дэй не хочет чувствовать эту жгучую вину перед Эми, перед Расселом, перед погибшими людьми, перед всеми — она вообще не хочет ничего чувствовать.       Тревожные голоса коллег доносятся до нее словно через воду.       — Дэй? Дэй, что произошло?       — Да что с тобой такое?       — Кто-нибудь, позовите Рассела!       — Это из-за Янгов?       — Она хоть раз на раскрытие дела так реагировала?..       — Она вообще ни на что так не реагировала.       К тому времени, когда приходит Рассел, сил у Дэй остается только на задыхающиеся рыдания. Она не противится и позволяет отвести себя в кабинет, послушно принимает успокоительное и не мешает вытаскивать из руки осколки, но так и не может ответить ни на один из вопросов. Рассел все-таки не зря ест свой хлеб — догадывается сам.       — Ты влюбилась в него.       Кивок.       — И теперь чувствуешь себя виноватой.       Еще кивок.       — Но ведь твоей вины в его преступлениях нет.       Снова кивок и едва слышное, дрожащее:       — А в том, что не догадалась раньше — есть.       — Никто не догадался.       Никто не догадался, кроме поплатившегося за это жизнью Роберто Васкеса, никто не догадался, потому что не всматривался, хочет сказать Дэй. А ее собственный взгляд до последнего был затуманен, и вряд ли она сможет простить себе это. Вряд ли она сможет простить себе, что несмотря на четыре найденных трупа и кто знает, сколько не найденных, ей все еще до боли в груди жаль Дункана. Вряд ли она сможет простить себе не выходящее из головы: «Или же в нем еще осталось что-то хорошее». Вряд ли она сможет простить себе то, что не знает, как сама поступила бы на его месте — лишенная любимого дела, искалеченная и несправедливо всеми забытая. Потому что они, как ни страшно это признавать, все еще действительно похожи. Но вместо ответа Дэй закрывает лицо здоровой рукой и беззвучно плачет.       — Главное ведь то, что ты все-таки раскрыла это, правда?       — Я не знаю, — шепчет Дэй. — Я ничего не знаю. Я не могу перестать думать, что было бы, если бы нас с Эми перевели сюда раньше. Если бы… я встретила его раньше. Смогла бы я убедить его, что он до сих пор важен, до сих пор кому-то нужен, смогла бы я предотвратить эти убийства? Могло ли все быть иначе?..       — Вряд ли мы это теперь узнаем.       Дэй получит несколько дней отгула, строгое указание пить таблетки и если что — сразу идти к Расселу. Она вернется с перевязанной плохо слушающейся рукой и погасшими глазами, будет выглядеть не отдохнувшей, а лишь сильнее вымотанной, но за работу возьмется с еще большим усердием, похожим скорее на фанатизм. Она будет засиживаться в участке допоздна и иногда проводить там ночи, получая за это нагоняи от Маркес, которые едва ли произведут на нее впечатление, как не производят впечатления ни знаменитые Айвивуд Хиллс, ни новые успешно раскрытые дела. Эми после пережитого станет циничнее и жестче, а Дэй — тихой и равнодушной ко всему, кроме расследований.       Но это будет позже. А сейчас Дэй сидит в кабинете Рассела, не пытаясь унять текущие по щекам слезы, и вспоминает, вспоминает, вспоминает.       Как быстрее билось сердце при виде Дункана. Как ее словно обжигало случайное прикосновение рук, когда она передавала ему что-то — будь то тетрадь с заметками или упавший телефон. Как, казалось, в его глазах мелькало тепло, когда их взгляды встречались, как излучали тепло улыбки, адресованные ей — именно ей и никому другому. То тепло, которого так не хватало в вечно холодных равнодушных Уайт Пикс.       У детектива Дэй Уайт Пикс внутри.       Ей отчаянно хочется верить, что хотя бы эти взгляды и улыбки не были притворством, как все остальное. Что в них было хоть что-то искреннее и настоящее, ведь она… действительно считала их такими.       А детектив Дэй никогда не ошибается.       Правда?..