Просто глаза карие

      Это должно было стать чем-то вроде креативного поздравления – одним из множества прочих забав труппы в честь очередного закрытия сезона. Младшие решили пародировать старших коллег по цеху – разумеется, в качестве сюрприза. Заготовки свои делали, нюансы подмечали в аккурат и ненавязчиво, чего, впрочем, среди царившей всю неделю воодушевлённой суеты и так бы вряд ли кто заметил бы. И Саша, вот серьёзно, ни разу не удивился выпавшему по жребию кандидату на пародию в виде худрука, только усмехнулся про себя, заведомо предвкушая, что будет интересно, однозначно.       И не сказать, что серьёзно к вопросу подошли все без исключения, но педантов хватало – Петров не единственный таскал в заднем кармане блокнот для заметок. Казалось бы, зачем, если за годы работы под началом Олега Евгеньевича Саша уже давно приметил все, даже самые неуловимые взгляду особенности, манеры, жесты? На деле для выполнения задачи этого отчего-то оказалось недостаточно. А может нужно было как следует вдохновиться? Процесс поневоле затягивал.       Вот только не чувствовать себя при этом странно отчего-то не получалось – невольно на ум приходили не самые здоровые ассоциации с маньяками, детально изучающими жертву со всех сторон. Вот Олег Евгеньевич выписывает запястьем в воздухе какие-то неведомые фигуры – круг? Восьмёрку? Вот бы помедленнее. Раздаёт команды оркестру и крутит кольцо на пальце левой руки – ой, а какое из? Чёрт… Снова ёрзает в кресле, садясь то глубже, то смещаясь на самый край, раскидывая длинные ноги в проходе. И как только умудряется в каждом движении сохранять столь мягкую грацию, неразделимо слившуюся с безмерной уверенностью?       Нет, Саше не кажется, что он слишком углубляется в детали – для творческого человека в таких вопросах не существует понятия слишком. Но что-то в собственном отражении в зеркале ему снова не нравится, он пытается повторить, хоть спина уже и затекла за час ёрзанья на стуле. Завтра он снова беззвучной тенью последует за худруком в зрительный зал, чтобы наблюдать, время от времени на периферии сознания сравнивая себя со сталкером. Пока мимолётный, но меткий взгляд «жертвы» не остудит его пыл до состояния неловко выпавшего из рук блокнота. Меньшиков, конечно, не заметит, но мысль поселит в голове у Петрова вполне ясную – он немного увлёкся.       Дальше – снежным комом, ведь тормоза у Саши если и были, то срабатывали через раз, или того реже. Раз был не тот и через пару дней невольно запущенный радар функционировал в фоновом режиме, перетягивая на себя львиную долю ресурсов мозга. В присутствии худрука Петров просто переключался, будто тумблером, и залипал. Впитывал, как губка, впечатывал, собирал из крупиц и не от того даже, что этого требовала поставленная задача – потребность была уже иной природы, но ощущалась острее ломки заядлого наркомана. Олег Евгеньевич одним свои присутствием, одним видом словно давал что-то совершенно незаменимое, его лёгкие шаги стали музыкой для ушей, активные жесты кистей и пальцев бодрили лучше кофеина, будто между ними искрили импульсы тока, а запах дорогого парфюма, неминуемо заполняющий собой любое помещение, казался Петрову единственным пригодным для дыхания воздухом.       – Саш, ты не приболел? – невзначай кидает Меньшиков через плечо, тут же возвращаясь к стеллажам в кабинете.       Приболел видать. Осознаёт нехотя, всё ещё впиваясь взглядом между лопаток, обтянутых чёрным шелком рубашки. Пролечиться бы не мешало, и он честно пытается прекратить восхищаться. Долгих три минуты отчаянно ищет изъяны. Не находит. Ни в аристократичной осанке, ни в мягкой поступи, а в уставившихся на него тёмных глазах уж тем более.       Видимо, обреченный вздох выдался слишком шумным, вынуждая худрука приподнять брови и чуть вытянуть лицо в удивлённой гримасе.       – Ты чего? Случилось что-то?       – Вы случились… – Саша понимает, что сказал это вслух. Понимает, но из сотни возможных вариантов выкрутиться не выбирает ни одного. Прячется за ладонями и отступает к выходу.       – Не не не! – Олег Евгеньевич опережает его на долю секунды, рывком захлопывая едва приоткрытую дверь. Смотрит укоризненно, напряженно. – Договаривай. Думаешь, я слепой, не замечаю, что ты как привидение за мной носишься? Причём выглядишь тоже – как привидение. Это я так, для виду глубокую занятость изображал – думал, так тебе проще своей ерундой заниматься, чем бы она ни была. Вот только что-то ты мне совсем не нравишься последнее время. Где ты витаешь, Саша?       – Не поверите, – Петров сглатывает, после чего губы сами растягиваются в улыбке. Нервной местами, но по-своему довольной. – За вами вот наблюдаю.       Ладонь с двери Меньшиков не спеша убирает и приваливается на неё плечом, скрестив руки на груди.       – Это я уже понял. А ещё пару деньков в том же духе – и поняли бы все. По просверленной твоим взглядом дырке у меня в затылке.       – Ну почему сразу в затылке? Я за вами… кхм… всем наблюдаю.       Олег Евгеньевич на эту реплику приподнимет бровь, Саша – опускает взгляд в пол.       – Ну и, к каким выводам пришёл? – интересуется в ответ.       – Вам лучше не знать.       Меньшиков неразборчиво хмыкает.       – Что, всё так плохо?       – Скорее слишком хорошо… – бормочет Петров, зная, что его прекрасно слышат.       От продолжения разговора спасает зазвонивший у Олега Евгеньевича мобильный, давая Саше фору, чтобы постыдно сбежать. Причём в самом что ни на есть прямом смысле. Ну не побежит же, в самом деле, уважающий себя худрук догонять поганца Петрова? ***       Пародийная сценка удаётся на пять с плюсом – не помешал даже мандраж Петрова, с трудом успокаивающего сердцебиение под внимательным взглядом Олега Евгеньевича. Одного из многих взглядов, но отчего-то именно его Саша чувствует так остро, словно кубиком льда ведут по разгоряченной коже. Не самое лучшее сравнение, от которого только сильнее бросает в жар – до выступивших на лбу горошин пота, наспех смахиваемых рукавом.       Минутами позже улыбающемуся Меньшикову предлагают спародировать Сашу в ответ, но худрук в свойственной ему манере красиво увиливает и срезается. Глаза его сияют озорным блеском от нарастающего веселья в атмосфере лёгкой расслабленности, от витающего в воздухе аромата очередного успеха. Петров любуется. Всегда любовался, но сейчас как-то по-особенному, осмысленно. Если задуматься, он и прежде едва ли смог бы назвать хоть пару недостатков этого поразительного человека. Отчего-то вспомнилось то их совместное интервью – «просто глаза карие». Только ничерта не просто.       Решение напиться кажется единственно верным, хотя он определённо ошибается. Старается, конечно, держать себя в руках, не упиваться сразу, а растягивать процесс до самого вечера, желательно уединившись где-нибудь подальше, особнячком, дабы никому не добавлять проблем. О том, что что-то пошло не так Петров смутно догадывается, утыкаясь носом в знакомо пахнущий белый воротник. Кажется, его нашли в одной из беседок – сам бы уже вряд ли нашёлся.       – Саша… Да что ж такое, Петров! – режим худрука активирован, в голосе прорезаются нотки негодования, и Саша бы правда рад послушаться и поднять голову, но пахнет так успокаивающе-уютно, парфюм, давно слившийся с собственным ароматом кожи, хочется впитать без остатка и ощущать целую вечность.       – Олегевгенич… тольк не ругайтесь… – бормочут в ткань, блаженно прикрывая глаза, когда волосы на затылке мягко поглаживают в успокаивающем жесте.       – Да кто же на тебя ругаться будет, горе ты моё? Ну, пьёшь и пей ради бога, не пойму только, зачем так напиваться?       – Это хорошо… – хмыкает Саша, словно для себя, но выходит вслух.       – Что «хорошо»? – уточняет Меньшиков.       – Что не поймёте…       Дальше они сидят молча. Олег Евгеньевич предпочитает не продолжать диалог, явно зашедший в тупик, а Саша просто безгранично благодарен, что ему дают вдоволь надышаться, погреть кончик носа на пульсирующей жилке шеи и, кажется, даже тихонько стонет пару раз, когда теплые пальцы зарываются в волосы, вычерчивая на коже неуверенные круги. ***       Всё возвращается на круги своя – по крайней мере, Саше так кажется. Работа затягивает в водоворот поездок, знакомств, информации, впечатлений, безумных графиков и бессонных ночей. Театр остаётся где-то позади, как островок чего-то родного и уютного, крепость, в которую он обязательно вернётся, но не сейчас. Времени на самокопания катастрофически не хватает, что, определённо, к лучшему.       Только сны порою до нелепого странные. На днях ему приснилось, как Олег Евгеньевич курит на парковке. Просто курит, чуть ёжится от вечерней прохлады, сильнее запахивая чёрное пальто, отблеск фонарей в его волосах отливает серым, а между бровей напряженная складка. Он просто докуривает, тушит бычок и возвращается в машину. Шум двигателя. Будто вырезанный дубль. Не хватает слов: «стоп.снято». Петров понимает, что скучает. Не по худруку даже, а по этому чувству трепета, что непременно настигнет его, едва знакомая фигура появится на горизонте.       В освободившийся день он решает съездить в Москву. Убивает несколько часов в пробках, выматывается, едва не засыпает по пути, но знает, ради чего терпит. Думает, что знает.       Автомобиль глохнет на очередном светофоре и признаков жизни не подаёт. На часах глубокий вечер – до автосервиса вышло дозвониться с третьей попытки, а голова чертовски трещит. Олег Евгеньевич на его смс отвечает почти сразу. «Жди, я тут неподалёку». И хоть Саше неловко – он мог бы и на такси, но отчего-то не спорит.       – Угораздило же тебя. – Поражается Меньшиков, прекрасно осведомлённый его графиком, пока Петров усаживается на переднее сидение. – И чего решил своим ходом добираться…       – Ну так, – Саша пожимает плечами, чуть улыбаясь, – мы лёгких путей не ищем.       – Вот уж точно.       Ехать вот так вот вместе по освещенным огнями улицам кажется чем-то настолько правильным сейчас, что Саша ни на секунду не жалеет, что решил вырваться. Ладони на руле в обрезанных кожаных перчатках, пальцы неизменно увенчаны кольцами и Петров будто гладит их взглядом – цепким и голодным. Как ему этого не хватало, до боли за ребрами, до нехватки воздуха.       Они паркуются во дворе и хоть на часах половина одиннадцатого – выходить не хочется совершенно, а руки у Петрова дрожат совсем не от холода. Просто он понимает слишком ясно – стоит немного ослабить контроль, и через мгновение эти руки окажутся совсем не там, где им следует находиться. Нырнут за широкий ворот свитера в поисках сладко пахнущей шеи, зашарят по складкам брюк, мертвой хваткой вцепятся в ремень. От собственных мыслей у Саши пятна на горящем лице и губы пересохли, а что делать с собой – абсолютно не ясно.       – Саш, ты с температурой что ли? – Олег Евгеньевич даже перчатку снимает, прежде чем попробовать лоб, а Петров вздрагивает от невинного касания, едва не подпрыгивая, и сильнее вжимается в кресло, желая эту самую руку перехватить за запястье и притянуть ближе, прижаться щекой, как покорный щенок. И делайте, что хотите со мной, Олег Евгеньевич, только делайте бога ради!       Рука зависает на середине обратного пути, а в распахнутых глазах напротив неподдельное изумление и что-то ещё – глубокое, жгучее. Саша со скрипом в груди осознаёт, что последнюю мысль, похоже, озвучил вслух и с досадой прикусывает кончик языка. Меньшиков взглядом выражает одновременно потребность в объяснениях и заведомое понимание всего и сразу. «Просто глаза карие».       – Олег Евгеньевич… – получается с дрожанием на выдохе, голос не слушается. – Мне кажется, я просто умру, если… вы меня не поцелуете. Вот просто… А потом что хотите сделаю, уберусь прочь с глаз ваших, как скажете – по вашему будет, но умоляю… Умоляю вас…       Что-то во взгляде худрука меняется, но не похоже, чтобы он думал возражать и уж тем более – читать нотации. Со стороны Петров сейчас наверняка выглядит как наркоман во время ломки, шизофреник с обострением или запойный алкаш на измене. Что он несёт? Хочется зажмуриться и Саша сжимает веки, как в ожидании удара, что, впрочем, было бы справедливо – получить по морде за подобную дерзость это меньшее, чего он заслуживает.       – Открой глаза, Саша, – с оттенком командного, но так бархатно, что у Петрова воздух из лёгких вышибает. Он смотрит и не верит, что это, кажется, означает согласие.       А потом дрожь пробивает до позвоночника, когда ладонь худрука мягко, но уверенно ложится на шею, большой палец чертит в аккурат под нижней губой, оглаживает линию челюсти сквозь чуть отросшую щетину.       – Поцеловать, говоришь? – Как-то с тоскою, но ладонь всё там же. – Сам понимаешь, о чём просишь?       – Понимаю, Олегевгенич… – выдыхает Петров то ли судорожно, то ли томно, как завороженный. Чётко понимает, что больше слов из себя при всём желании не выдавит, рухнет в обморок от переизбытка душащих чувств. А больше и не требуется.       У Олега Евгеньевича губы сухие от холодных ветров, но чувственности им не занимать, и спешить он не думает. Медленно, будто бы лениво разводит ими Сашины дрожащие, уверенно обхватывает, дразняще ныряет в рот самым кончиком языка, мажет и снова терзает губы. Целует так, словно от этого и правда зависит Сашина жизнь, но Петрову, кажется, и простого касания хватило бы для сердечного приступа. Он просто весь обмякает, позволяет вести и панически боится пошевельнуться, чтобы не спугнуть свою сокровенную фантазию наяву.       Саше кажется, что Меньшиков как минимум продал душу за умение целовать так. И он безгранично благодарен за эту неспешность, томительную и тягучую, будто время в их маленьком мирке превратилось в кисель. Пальцы то скользят на плечо, прижимая теснее, то зарываются в волосы на его затылке, вынуждая Петрова постыдно стонать в поцелуй.       Когда Олег Евгеньевич спустя вечность отстраняется, всё ещё сохраняя между ними дистанцию не больше дециметра, Саша дышит, словно бежал стометровку. Взгляд его нервно мечется, глаза блестят нездоровым блеском, в то время как по лицу худрука сложно что-либо разобрать.       – Простите… мне наверное лучше уйти… – тихой скороговоркой, осознавая слишком резко. – Вы меня теперь будете ненавидеть, я понимаю…       – Ни черта ты не понимаешь, Саша, – вздыхают, потирая переносицу. – Или я так плохо объясняю. Видать, придётся повторить.       Рывком притянутый на второй круг, Петров-таки решается проявить инициативу.