Больше всего на свете Тони хочется...

      Этот мир был полон самых разнообразных прекрасных вещей. Тони из всего этого ценил только хороший алкоголь, симпатичных женщин и свой талант к механике. Он мог из грязи собрать то, что двигало прогресс в течение двух десятков лет, когда все остальные едва ли могли придумать что-то относительно новое.       Он не ценил любовь, никогда в судьбу не верил, жил так, как хотелось на данный момент. Сначала топил горе в подростковом алкоголизме, сексе, вечеринках. Потом спрятал себя за семью замками в мастерской и забыл, как выглядят те, кто на него работает. Через некоторое время полюбил так искренне и нежно, что сглатывал гордость, переступал через себя. Он учился жертвовать тем, что прежде было всегда его спутником. Пару это не спасло.       Пеппер любила его до беспамятства долгие годы. А потом в один день исчезла, не оставив и следа своего существования. Тони просто отпустил: она нашла того, кто был предназначен ей. Мешать чужому счастью Старк не собирался. Это ранило его: возраст клонился к пятидесяти, а признаков так и не появилось.       Каждый человек имел своё продолжение в другом человеке. Их связь чаще всего отображалась во внешнем признаке: родимых пятнах, крапинках в глазах, прядках волос не своего цвета, родинках, линиях жизни на ладонях. Таких черт было столь много, что никто не мог ожидать, какая проявится на нём. Тони не имел никакой. Даже самая редкая – кровь с вкраплением любимого цвета второй половинки – не проявилась. Она была просто алой, какой оставалась у любого другого человека.       Это не было отчаянием, скорее особой формой наказания. Слишком многими Старк пользовался в юности, слишком безрассуден был прежде. Мудрость приходила со временем, мужчина на ошибках учился. Уроки он усваивал сразу, как только их получал. Но приобретённые знания ни разу не пригодились: Тони игнорировал их.       Спустя какое-то время в его жизни появился Питер. Они не были истинными, да и любили совсем не так. Чувства Питера были детскими, он с трудом подавлял в себе глупое желание назвать Тони “папа”, когда они оставались наедине. Им обоим не хватало семейной заботы, и они взаимно подпитывали друг друга чем-то нежным. Старк впервые за несколько долгих мучительных лет начал спать без кошмаров.       Однажды разговор зашёл о том, о чём никто из них не любил говорить. Соулмейт Питера был мёртв, россыпь его родинок была серой. Несколько тонких шрамов тянулось между ними, и всё это болело порой так сильно, что подросток не мог спать. Такие ночи они с Тони проводили вдвоем: мало говорили, много молчали. – Я слышал, что признак может быть незаметным, – пробормотал Питер с набитым ртом, – у моих знакомых оказался одинаковый цвет волос. Пока один из них не покрасил волосы, не стало заметно цветной пряди на затылке.       Тони вздохнул, подпёр щёку рукой и пожал плечами. – Я явно не в том возрасте, чтобы красить волосы, карапуз. Представь себе: сорокасемилетний миллиардер вдруг впал в детство.       Парень хихикнул и согласно кивнул. Но он точно знал: эта черта была точно не у Старка в волосах. И был прав.       Тогда они сидели в лаборатории. Тони просто порезался, залил кровью стеклянный стол и пошёл накладывать шов. Сегодня руки необычно дрожали. Питер спохватился стереть кровь и замер: было трудно увидеть, но паучье зрение позволяло разглядеть тонкие алые крапинки, пятна. Их было не так много – очевидно, соулмейт Тони просто выделял красный среди других цветов –, но они были чуть ярче, чем вся остальная субстанция.       Питер так ничего и не рассказал. Тешить пустыми надеждами человека, который только-только начал верить в жизнь, было бы с его стороны очень неразумно.

***

      Тони смотрит будто не своими глазами. Картинка рябит, и кровь на лице доктора переливается. В ней золото литое, чистое, но не белое, перламутром переливается – чистый мрамор. Тони несколько раз глубоко вздыхает, смазанно моргает. За спиной Танос, где-то левее сдавленно кашляет Питер. Он смотрит на Стренджа, потом на свои пальцы. Его кровь в красную крапинку. – Если ты скажешь, что любишь красный, я тебя ударю, – шепчет одними губами Старк задушенно.       Их взгляды пересекаются, нет-нет, а Тони всё смотрит на него, глаз отвести боится. Кажется, секунда – исчезнет то, за чем он гнался добрых пятьдесят лет.       Когда нашёл то, что всегда искал, умирать не страшно. Кровь катится с губ. Быть убитым собственным оружием – просто верх тупости. Где-то на заднем плане задыхается Питер, он удушливо всхлипывает, хотя плохо слышно – в ушах звенит. – Оставь ему жизнь, и я отдам тебе камень, – как сквозь вату слышит Тони.       Нет, нет. Кровь у Стренджа чистый мрамор, Тони никогда прежде не видел такой красоты, смаргивает слёзы, вздыхает, заливает рану анестетиком. А потом они рассыпаются. – Не было другого пути, – смотрит на него снизу вверх Стефан. Ему искренне жаль. – Питер, котёнок, заткни ушки, – сипло просит Старк, – Ты охренел? Я искал тебя сорок семь грёбанных лет, а ты, сукин сын, решил, что “не было другого пути”?!       Тони остаётся неуслышанным.       Вслед за Стренджем в его руках рассыпается плачущий !сука! Питер.       Больше всего на свете Тони хочется сдохнуть.