Мечтая о своей алой женщине

Out of my sin I created my woman I smashed her to bits And I threw her away ORE, «Serpent - dagger - lion - man» You live inside my mind released I taste your soul it tastes like me ORE, «Dreaming of my scarlet woman»

— Тебе нужно больше Джульетт Льюис. Давай-ка попробуем. Он перебрал множество женщин, пока не нашёл ту, единственно верную. Её пришлось загружать извне: Хэнк, когда создавал библиотеку, не предполагал, что ему потребуется девчонка из «Прирождённых убийц». Он и сам не знал. С Льюис он точно никогда не мечтал работать. Не его типаж. Хотя предложи она ему читнуть сценарий — побежал бы на край земли, размахивая папкой. Чтобы, добежав, узнать, что она делала это предложение, накрепко обдолбавшись порошком. С тех пор, как Томми Вайсо снял «Комнату», Виктор даже худшим режиссёром быть перестал. Стал просто — плохим. В кино это всё равно что перестать существовать вовсе. Уже третий фильм он снимает, оставаясь призраком. Оставаясь тенью идеального божества, единственного божества, которое нужно этой эпохе, этому миру с его непрекращающимся голодом. Миллиардов тянущихся рук не выдержит ни одна живая плоть. Слишком много паствы для такого причастия. — Готово. Давай. Симона улыбается по щелчку клавиши губами не то Одри Хэпберн, не то Мэрилин Монро. Её светлые брови сходятся чуть к переносице идеально высеченной складкой. — Если там не будет бассейна, — говорит она, — то мы будем искать другое место! Виктор мечтательно жмурится и откидывается на спинку кресла, почти урча. Замечательно. Лучше, чем он мог ожидать. — Я нашёл бы тебе любое место, какое ты бы пожелала, любовь моя. — Он протягивает руку к мышке и кликает ещё раз. Бесконечные голубые глаза смотрят на него с экрана рассерженно и умоляюще: — Папочка, почему мы останавливаемся здесь? Лопатки сводит сладкий озноб. Бежит по позвоночнику и ударяет волной под крестец, так, что приходится вцепиться в подлокотник и шумно, отрывисто выдохнуть. Есть вещи, сила воздействия которых определяется целиком и полностью контекстом. Шестнадцатилетняя Кейт, докапывающаяся до своего пастора-отца, это одна история. Но с Симоной он однажды снимет совсем другую — только для себя одного, никакого проката. Когда закончит с этим проектом. А пока ему хватит и читок. В роли у малышки Льюис были ещё прекрасные моменты. — Помнишь ту её реплику из Родригеса? — Его бросает в жар и холод — частями, у него сводит скулы. — Я хочу, чтобы ты это сказала. Я хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза, когда будешь произносить её. Смотреть в глаза придётся, конечно, ему. Симона — безотказная куколка, она не отвернётся, если ей не приказать. Она сделает всё, о чём он попросит. Она не спросит даже, зачем ему это нужно, какое ему от этого удовольствие. Достаточно, что он так сказал. Её создатель, её босс — её компьютерный папочка просит свою компьютерную девочку о маленьком актёрском одолжении. Всего одна реплика. Ну. Это просто. — Ричи... — Симона обводит губы одним кончиком языка и выдыхает: — Будь так добр, отлижи мне. Виктор выдыхает и прикрывает глаза, пробегает кончиками пальцев по шву на ширинке. Да, сладкая. Да, обязательно. Но сперва надо решить, от чего отталкиваться. С какого образчика считать твои бёдра, отсмотреть гигабайты мирового порно, чтобы найти тебе идеальную вагину. Чтобы захотелось оцифровать себя и стать последовательностью символов, чтобы опуститься на колени, приспустить мокрые трусики и сложить коды рта с кодами влажных, сочащихся солью складок. Почувствовать в хрупких цифровых пальцах, сжимающих волосы на затылке, не женскую — ни одним кодом не вписанную — силу. Все религии поклоняются своим богам неправильно, если не работают на их оргазм. Смысл в такой вере. Единственное божество, которому мир молится по-настоящему истово, — Симона. То чудо, которое, как из воды вино, и из монашек делает лесбиянок. — Я не трахаюсь на работе, Симона, — выдыхает Виктор и решительно выстукивает на клавиатуре короткий код. Читка окончена. Пора работать. Он готовит кое-что интересное для мировой армии дрочеров. Он выстраивает декорации кропотливо, старательно, не упуская ни малейшей мелочи, не скупясь на кровь, ржавые бензопилы и белые царапины на стенах. Отсюда уже многие пытались выбраться — никому не удалось. Разве что в чёрных полиэтиленовых мешках, по кускам, капая кровью через мелкую дырочку, там, где стенку проткнул обломок торчащей кости. Или, как вариант, оставшись осадком в цистерне с соляной кислотой. Хотя кому бы понадобилось её выносить? У его персонажей мотивации и высшей идеи точно нет. Они делают то, что делают, потому что им это нравится. И им очень, очень нравится Симона. Он уже выбрал музыку — зловещую, неумолимо нарастающую, доводящую до исступления, до желания отрезать себе уши, вырвать раковины со всеми наковаленками и стремечками. Детский голос, звенящие колокольчики, женский визг и звук циркулярной пилы — композитор, которому он заказал эту вещь, до сих пор пьёт успокоительные. Симона будет хорошо смотреться под эту музыку — прикованная ржавыми кандалами к горячей батарее, перемазанная в крови, соплях и слезах, в серой рваной робе, со спутанными, грязными волосами. К ней подойдёт доктор в белом халате — скуластый, в чёрных очках, скорее всего, немец. В руках у него будет едва посвёркивающий между пальцами ключик. Он наклонится над ней, схватит её за изодранное запястье, чуть ниже язвы от наручника, и с глухим лязгом отопрёт плохо смазанный, коростой ржавчины идущий замок. — Тебе было страшно? — спросит он. А Симона... Симона скажет ему: — Да. Я боялась, что я останусь здесь навсегда. Раз ты меня выпускаешь, значит, ты привёл новых? Кто они? — Две девушки, — скажет ей доктор, и Симона улыбнётся, обнажая острые клыки. — Не думаю, что они долго протянут. Разве что... — Разве что ты вколешь им обезболивающее. — Симона медленно поднимется на ноги и утрёт с лица разводы крови. — Пусти меня к ним. Пусти. Я хочу их крови. Хочу их мяса. Хочу слышать, как они срывают свои маленькие нежные глотки от боли... Мне надоело, что ты держишь меня на цепи, когда мне некого есть. — Иначе ты зарубишь и меня, детка. — Доктор усмехнётся и добавит: — Я начистил твой любимый тесак. И Симона в ответ ему улыбнётся. Когда она, выдернув лезвие из раскроенного черепа, утрёт кровь и мозг о грязные волосы своей жертвы, она посмотрит в камеру и оближет губы — так, как делала это для него. И все мужчины в зале захотят её выебать прямо там, в крови и грязи, даже если потом она отрубит им член. Они сами будут готовы её об этом просить. Потому что Симона — то, что нужно человечеству. Только она сможет дать ему попробовать то, чего другие не вынесут, — безлимит на секс и насилие, грязная овеществляющая порнуха и слэшеры, где даже плёнка заляпана кровью и дерьмом. Если с артхаусом не срастается, почему бы и не прогуляться в плоскость би-муви? С Симоной это что-то вроде воскресного пикника в парке — просто и приятно. После этого ему останется снять лишь порно. Никому ничего не доказывая и ни на что не претендуя. Для себя одного. По собственному безлимиту.