Ты, твоя дурацкая музыка и моё раздражение

       Звук собственного сердцебиения отдаётся прямо в ушах, в горле пересыхает, а ладони в черных перчатках без пальцев потеют. Чуя всегда нервничает перед выступлением. Для него это уже привычно настолько, что он не обращает внимания: всё равно всё пройдёт настолько гладко и восхитительно, насколько хватит сил.        Но стоит музыке заиграть, как всё это отступает на второй план, а Накахара отдаёт себя полностью тому, что слышит. Для него теперь не существует ни зрителей, ни группы, что стоит позади него. Только он, слова и мелодия к ним. Синие глаза снова загораются жизнью, сверкают на свету, и в них действительно хочется утонуть. Потому что солист не только притягивает к себе своей внешностью, но и искрящимися жизнью глазами. Рыжий парень в такие моменты похож на яркое солнышко.        Выступления получаются живыми, настоящими. В них Чуя вкладывается на все сто процентов, и даже больше. Он раскрывает свою душу, показывает свои настоящие эмоции, которые сейчас кипят и бурлят в нём, помогает самому себе залечить старые раны на душе. Каждый поймёт то или иное произведение по-разному: смотря как подать. И у вокалиста получается показывать всем слушателям в нужном ключе — жизнь. Его буквально понимают все, находящиеся в данном клубе.        Однако, за ним наблюдает парень с карими глазами, который лишь скрипит зубами и кривит губой. Он скрывает свои раны, не позволяет музыке их раскрыть, а уж тем более коснуться сердца, — а есть ли оно у него? Не хочет, не позволит. Его обожгло, а люди не дураки, во второй раз лезть навряд ли захотят. Но сейчас это всё было похоже на мазохизм. Потому что Дазаю больно, а он всё равно стоит у стенки и слушает чарующий голос рыжего. Осаму ненавидит боль, хочет безболезненный суицид с красивой девушкой; но сейчас у него будто бы ноги приклеились к полу и он не может двинуться в сторону выхода.        Жизнь похожа на ад. Потому что музыка везде. Болезненные воспоминания, конечно, вызывает не вся, но большая часть. Особенно та, которая идёт в исполнении Чуи. Он — часть его прошлого. Он — ещё одно болезненное воспоминание. Дазай всё ещё хочет уйти, потому что знает, что синие глаза высмотрят его в толпе. Он уверен в этом. И тогда им не избежать встречи, которой так не хочется самому гитаристу, и кои он избегал всеми возможными способами.        Осаму в который раз не ошибается. Он ловит на себе взгляд Накахары. Он видит секундное замешательство на его лице и слышит, как тот сфальшивил. «Ох, если мы встретимся лицом к лицу, то он точно меня убьёт» — проносится мысль в темной голове. Ему ли не знать, что Чуя ненавидит фальшивить в песнях, что он может распсиховаться только из-за этого.        Даже так он слышит, что голос напарника изменился, в самом исполнении песни что-то изменилось. Появилась темная печаль, которую заметить уже может не каждый. Шатен знает, чем это вызвано. Знает причину. Потому что эта печаль появилась после того, как рыжий заметил его. Чуя может врать сам себе, но он никогда не сможет утаить это всё в песне. В прошлом, если что-то случалось, то Дазай всегда слышал это, когда они репетировали в кабинете музыки. И по несчастному случаю приходилось слушать все недовольные возгласы этой истерички именно ему по дороге домой.        В конце концов ноги наконец-то слушаются своего хозяина, и гитарист может спокойно покинуть душное помещение, где громкая музыка больно давит на голову и уши. Им не зачем встречаться. Не зачем разговаривать друг с другом. Всё уже давно в прошлом. Всё осталось в том году, когда умер член их группы. Стоило Осаму покинуть клуб, как «Dark memory»* доиграли и покинули сцену. После себя он, как обычно, ничего не оставил. Потому что Накахаре хватило простого взгляда в карие глаза, чтобы узнать этого придурка. Именно его он узнает из тысячи. — Что этот ублюдок здесь делал? — недовольно шипит рыжий, стоило им покинуть сцену и уйти за кулисы. Гнев бурлил в нём больше из-за присутствия на выступлении Дазая, нежели из-за того, что он один раз ошибся в песне. — Вы про Дазай-сана? — Акутагава с обреченным лицом тяжело вздыхает. Он знает, к чему приводит упоминание этого человека при Чуе. И успокаивать придётся именно ему. Потому что он знает, кто это: когда-то в прошлом просил научить играть на гитаре. Да и раньше тоже был не в восторге от внезапного исчезновения Осаму, но со временем смирился. Они уже взрослые и эти обиды стоило отпустить. Однако, наблюдая за солистом, то так и не скажешь. Как только Рюноске заметил его в толпе — не понятно. — Про кого ещё? Этот ублюдок смотрел мне прямо в глаза, — скрипит зубами Накахара, снимая черные перчатки с рук. Как же ему хотелось догнать сейчас перебинтованного, и хорошенько влепить тому по колену, голове и меж глаз. — Успокойтесь, Чуя-сан. В любом случае, его уже рядом нет. Незачем обращать внимания. — Я спокоен, как никогда. Ты не видишь, что я блядски спокоен? — теперь недовольный взгляд синих глаз пал на брюнета. Тот, кажется, уже ко всему привык и ничему не удивится. — Нет.

***

       Прохладный ночной воздух остужает голову, а отсутствие людей на улицах только радуют недосуицидника. Становится даже легче дышать, как только расстояние между шатеном и клубом увеличивается. Больше не слышно пьяной молодёжи и музыки. Эти четыре минуты для него были сродни пытке. Хотелось сейчас найти по дороге бар, чтобы напиться там, или мост, чтобы спрыгнуть. Это невыносимо.        Осаму никогда не любил жизнь. Он считает её скучной, не интересной. Но смерть привлекала его, наверное, с начальной школы. Смерть — это то, что нельзя правдиво описать. Мало кто может сказать, что это такое, что после неё ощущается, что после неё будет. Неизведанное обычно пугает людей, но Дазая в данном случае наоборот привлекает. Ему хочется познать её, а потому он стремится покончить со своей жизнью самоубийством.        Прошлое только больше подталкивает гитариста к этому не очень веселому занятию. Его тело усыпано множеством шрамов от неудачных попыток, которые скрыты под слоем бинтов. Он давно уже должен был быть мертв, но каждый раз ему что-то мешает: будь то звонок в дверь, будто то отсутствие патрона в револьвере при игре в русскую рулетку, будь то тупое лезвие, будь то какой-то прохожий, который вытащит его из воды или вызовет скорую, будь то непрочная веревка. Раньше Дазая иногда спасал Накахара: они жили по соседству и вместе учились в школе. Но теперь на это играет другое разнообразие факторов.        Гитара в футляре давным-давно убрана, и карие глаза не натыкаются на неё уже больше трёх лет. Однако, радостные воспоминания о старшей школе всё равно давят на разум, заставляя парня лишний раз пытаться умереть. Даже сейчас, когда он идёт в сторону дома по пустым улицам, ему ещё больше хочется спрыгнуть с моста, который совсем близко. Сейчас, когда его остановить или спасти могут только изредка проезжающие машины, это кажется совершенно идеальной возможностью.        Осаму не привык отказываться от возможности умереть, а потому даже немного воодушевляется, ускоряя шаг. После встречи с частичкой прошлого настроение приподнимается только после того, как парень перепрыгивает ограждение и смотрит на воду внизу, которая отражает тёмное небо со звездами. Потрясающий вид. И было бы неплохо, если бы оно стало его последним воспоминанием в жизни.        Пожалуй, утопление — не тот способ, которым бы хотелось покончить жизнь, но именно сейчас он привлекает суицидника больше всего. Ему нравится, как ветер треплет волосы, как заставляет мурашки бегать по телу от холода. Если сегодня всё получится, то это определенно станет самым счастливым днём в жизни Дазая. Даже куда более счастливым, чем день, когда он познакомился с игрой на гитаре и в целом с музыкой.        Но, всё же, сегодняшняя дата не станет датой его смерти на надгробии. Потому что кто-то вытаскивает его из воды, матерится под нос и несильно пинает в бок, чтобы проверить, жив ли он ещё или нет. Кто в этот раз оказался этой доброй душой, которая решилась его спасти? Вдруг это красивая дама, которая просто недовольна тем, что Осаму совершает одиночный суицид и хочет присоединиться? Это бы тоже сделало его счастливым, если бы после того, как он открыл глаза, то не увидел знакомое лицо. — Ну, и зачем ты это сделал? Это ведь был такой удачный момент! Опять ты всё испортил, Чуя! — недовольно восклицает гитарист, принимая сидячее положение и дуя губы, театрально прижимая руку к груди, словно его ранило в самое сердце. Теперь мокрая одежда неприятно тянет к земле и пачкается; ветер заставляет тело дрожать от холода, вместе с этим, заставляя, чихнуть.        Больше всего не хотелось обсуждать с Накахарой то, что было в прошлом. Не сегодня, не сейчас. Вообще было бы лучше, если бы они никогда не заводили этот разговор и никогда больше не встречались. Как жаль, что они живут в одном городе и могут в любой момент наткнуться друг на друга, — хорошо, что хотя бы не в одном районе, потому что Дазай переехал на съемную квартиру, как только выдалась возможность. — Сдохни, перебинтованный придурок. Ненавижу, — злобно цедит сквозь зубы, фыркая. Теперь рыжий тоже мокрый и тоже может заболеть. А ему нельзя. Нельзя, потому что скоро на носу конкурс, потому что он может подвести группу, потому что может потерять голос. — Если желаешь мне умереть, то зачем вытащил? Это не логично, — закатывая глаза, шатен поднимается с земли. Он даже не успел нахлебаться воды. Чуя его преследовал, что ли? — Не хочу, чтобы ты потом напугал детей своим размокшим трупом, — солист хочет сейчас снова подойти к гитаристу и вмазать ему со всей дури, но лишь недовольно фыркает, посылает в пешее эротическое и уходит.        Объяснить свой поступок Чуя не мог и не сможет. Ему хотелось ударить, сломать тому шею, чтобы хоть как-то отыграться за развал группы, но тело двигалось само, разум даже не успел додуматься до этого. Всё произошло, можно сказать, на инстинктах. Да, хотелось ударить стоило услышать этот голос, но рука сейчас не поднимается, а потому рыжий принимает верное решение: просто уйти, ничего не объясняя.        «Кажется, ты когда-то точно так же поступил» — проносится в мыслях у рыжего, когда тот в быстром шаге покидает тропинку под мостом. Сегодня произошло слишком многое и он хочет наконец-то отдохнуть. Встречи с суицидниками выматывают больше, чем практически ежедневные ночные выступления на публику не по одной песне. — И зачем противоречить самому себе?... — шатен может лишь смотреть за удаляющимся силуэтом некогда одноклассника, недодруга и напарника. Он знает о том, что ему хотели прямо сейчас врезать. Он знает, что этого не было бы. Вторая встреча за день с Накахарой определенно заставит его попытаться умереть ещё раз, но уже дома, где никто не сможет его остановить. Ещё одно неприятное воспоминание снова давит на мозг, и Дазаю остаётся только недовольно кривить губой, да и продолжить свой путь домой.