прекрасное далёко

      Куда уходит детство, Дарья знала не понаслышке: оно исчезает одним туманным утром вслед за высокой фигурой отца, не смирившегося с изменами жены; уничтожается, словно очередное письмо для матери с просьбой явиться в суд; задыхается в пепле, как и совместные фотографии родителей, искалеченные профессиональной рукой погрязшей в себе женщины.       Даша знала, что детство рано или поздно уйдёт, уйдёт и перестанет существовать до тех пор, пока замутнённый сладкой негой мозг не изволит под влиянием алкоголя напомнить о тех или иных событиях прошлого. Правда, ничего, кроме истеричного смеха, не вырвется наружу, ведь блондинка никогда не станет слабой, готовой сдаться также легко, как и мать.       Когда отец торопливо бегал по дому, стараясь отвечать на выпады всё ещё жены, Дарья сидела в своей спальне, не скрывая от родственников факта курения, ведь в те минуты им было более чем наплевать на собственное чадо, пепел сигареты которой разрушил по кусочкам её недавний рисунок — лучший из девичьих работ. Ну не только огонь способен цинично разрушать всё самое дорогое, ведь так? Каплан усомнилась в таком понятии как «любовь» в секунды прощания матери и отца, боясь когда-нибудь поддаться подобному проявлению слабости, ибо у второго на некоторое время улетучилась обида, горесть, ненависть, и он, не сводя покрасневших от бессонницы глаз с усталого лица женщины, вымолвил:       — Прошу, не бросай меня, я же люблю тебя.       Мирна уверена в том, что её детство погрязло в отвратительных заброшенных многоэтажках, где каждый угол напичкан такими же потерянными, как светловолосая, подростками, жаждущими получить лакомый кусочек своей запрещённой дозы — у каждого она разная, вплоть до беспорядочных половых связей. Из-за данных мероприятий девушка вновь и вновь сбегала из дома, только вот строгих родителей, проверяющих свою малышку перед сном, больше не тревожило то, укрыта ли их умница-дочь.       Блондинка хочет обнять мать, забрать из её ухоженных пальцев тлеющую самокрутку и уложить ту спать на тёмно-оранжевый диван, обязательно напялив на её тело свою толстовку такого же оттенка, но она просто не может, ей нельзя подавать виду, что маленькое чёрствое сердечко умеет беспокоиться о ком-то. Вместо этого Дарья врубает музыку на всю громкость, не боясь нарваться на нагоняй от мамы, как в старые добрые времена, и становится напротив зеркала, рассматривая своё тело в одном нижнем белье красного, почти бордового цвета. Кружево манит даже обладательницу комплекта, а ведь совсем недавно Даша слышать ничего не хотела о любви к себе, теперь же обводит пальчиками с потрескавшимся чёрным лаком выпирающие части тела, задерживаясь на привлекательных тазовых косточках, на которых несколько дней подряд красуется фиолетово-алое пятнышко — плод очередной прогулки с болтающей без умолку подружкой, обычно нагружающей тонной ненужной информации незнакомого собеседника, пока Каплан играет роль жертвы, поддаваясь тираничным рукам ночного спутника.

На тусовках шумных О несбывшихся мечтах напомнит балерина на шкатулке, И в старой вазе вянут листья георгин, А твою песню отразит слеза печали в каждой нотке пианино

      Обновлённый образ когда-то застенчивой и примерной ученицы вызывал много вопросов не только у преподавательского состава, со временем смирившегося с безразличием семьи блондинки, но и у учеников, часть которых негодовала из-за подобного имиджа, а часть ошарашенно хлопала глазками, пялясь на то, как невысокая девушка уверенно преодолевает коридоры школы, изредка отвечая на чьи-то сообщения в телефоне и вовсе не пересекаясь взглядами с изумлённой публикой. Одежда, которую Даша не хотела переодевать после весёлой ночки, явно не подходила под стандарты только из-за своей сохранности, отчего некоторые мальчишки норовили добиться внимания Мирны тупыми подкатами.

Стеклянный взгляд, жизнь как киноляп От сотни до нуля, весна уже за тысячи ночей подряд, И вряд ли ты ещё раз выдавишь свой детский смех

      — Каплан, мамочка не сказала тебе, что нужно придерживаться хоть какого-то дресс-кода? — хитрый прищур неприятного паренька, к сожалению Даши, учащегося с ней в классе, появился перед её личиком, и девушке ничего не оставалось, как приостановиться, забывая о том, что до звонка остаются считанные минуты. — Помни о любви мальчиков к девочкам и тесных кабинках в уборных.       — Мило, а теперь завались, — поправляет лямку кожаного рюкзака на плече, победоносно улыбаясь, и нарочно задевает голым плечом преграждающее ей путь тело, — с тобой трахаться никто не будет.       Девичьи колготы в сетку, которые пережили массу пьяных мероприятий, рвались каждый раз, когда Даша завоёвывала очередное ненужное ей мужское сердце, а крепкие ладони покрепче ухватывались за округлые бёдра, прижимая не особо-то и протестующее тело поближе к себе. Короткие чёрные шорты на высокой посадке, на смену которым пришли полосатые чёрно-белые штаны, так как в Питере полагались на погоду только наивные, кружевной топ и главный атрибут её образа — болезненно-красные тени на веках, об ассортименте которых один из её друзей нелестно подшучивал, мол, зачем столько видов красного?       Детство уходит в тот момент, когда парень, являющийся для Каплан человеком, которому можно доверять и прибегать к нему по его первому зову из-за внезапно появившихся проблем, позволяет себе замахнуться на дрожащее от страха тело, упрекнуть в любви к бодимодификациям и выбросить на произвол судьбы, закрыв глаза на четыре года общения. Это Они сделали Дарью такой — хладнокровной к чувствам других. Порой Мирне казалось, что люди, знакомые с ней задолго до сих метаморфоз, в какой-то момент выплюнут в её миловидное личико: «Какая же ты жалкая», ведь в комплекте со всеобщим восхищением шёл немыслимо огромный багаж частой неуверенности в себе, способной разрушить остатки всего хорошего, что осталось в фарфоровой кукле.

Даже точки опоры нет и ты так одинока, Как Луна в солнечном городе

      Так или иначе, кто-то использует ремни для увеличения удовольствия при обоюдном желании получить свою дозу окситоцина, Мирна же затягивает чокер на шее посильнее, чтобы знать, каково это быть на лезвии ножа, подвергая себя такой глупой смерти.       — Ох, чёрт! — спина молодой девчонки выгибается так, будто Даша отпахала десять лет на гимнастике; длинные пальцы с ярко выделяющимися костяшками и отсутствием какого бы то ни было маникюра сжимают небольшую подушку, вместо которой должна быть идеально уложенная мужская шевелюра.       Светлые волосы разметались по постельному белью с изображением пионов, а накрашенные помадой тёпло-розоватого оттенка губы раскрылись в надежде глотнуть как можно больше воздуха. Дарья впервые нежилась в чужом доме, ибо она всегда очерчивала грань между приятелями, когда можно чисто по-дружески фильм посмотреть в квартире, и бойфрендами, с которыми дальше душного туалета никогда не заходило.       — Каплан, скажи мне, — Онешко, несвойственно своему предыдущему грубому поведению, переворачивает блондинку на живот и нежно целует в белое, как молоко, плечо, тут же пропускающее сквозь себя стаю мурашек, — откуда такое безумие? Я ведь мог тебя убить, — собирает тонкие запястья за спиной Мирны, наслаждаясь отсутствием тонких лямок лифа и покорностью вовсе непокорной пассии, снимает чокер с тонкой шеи, трепетно поглаживая потерпевшую область, — не страшно? — зловеще шепчет последнюю фразу на ушко, находясь внутри девушки, и явно терроризирует гостью, хотя предательский хрип наслаждения успевает вылететь из его уст.       — Жизнь итак слишком коротка, — она ловит губами его губы, не желая продолжать бесполезный разговор, углубляет детский поцелуй, словно они не выпускники школы, а страстные любовники, хватающиеся за минимальный шанс быть рядом.       Юлику ничего не остаётся, как обратно припасть устами к изнурённой кожей шее, наматывая светлые волосы на кулак. Дарья производила на парня впечатление некого сиропа — тягучего, сладкого и приятного; такого, которым хочется смаковать снова и снова, каждый раз проваливаясь в бездну новых ощущений. Влюбиться в девочку из соседней школы, побывав на нескольких дискотеках благодаря уговорам друга — это не то, чего шатен желал всей душой, да и в голову закрадывались сомнения о серьёзности собственных намерений, а не простом сексуальном влечении: привязанность к чужим телодвижениям и телу в общем — это не любовь.

Танцуй, пока не стало тошно, И дорожку пусти в нос ещё разочек, посмотри в окошко

      Он обожал смотреть, как она танцует, но, чёрт возьми, это не могло не сводить его с ума. Карие глаза преображались в глубоко чёрные, когда к невысокой фигуре подходил очередной глупец, наивно полагающий, что ему удастся завлечь Каплан хотя бы в невинную беседу. Юлик хотел подойти к ней, оттолкнуть паренька, взять блондинку за руку и уйти прочь с отремонтированного актового зала её лицея, только он не мог, не было оснований. А теперь есть. У него получилось спасти старшеклассницу от глупых подкатов и обеспечить ей хоть какие-то чувства — эгоистичные, связанные только с жаждой избавиться от предупредительного «звоночка» в девичьей голове, означающего чрезмерную привязанность к гостю с чужой школы.       Парень не до конца осознавал реальность происходящего, но видел хорошо сфокусированный взгляд — Мирна смотрела на него, не скрывая заинтересованности в нём и полностью игнорируя болтающую подругу, пялящуюся на привлекательное тело пьяными глазками. Видимо, та заметила высокого статного ученика раньше светловолосой, захотела поделиться впечатлениями с Дарьей, спросить, сможет ли она надеяться на что-нибудь между ней и этим симпатичным парнем, но не одержала никакого ответа. Неприятные глазу огни сменяли друг друга, принося дискомфортные чувства танцующим подросткам, получившим право ставить ту музыку, которая нравится им, а не педагогам. Некоторые из учеников без проблем пронесли с собой алкоголь, но Юлику не нужен был дополнительный стимул для наглых гляделок — Каплан не противилась такому увлечению ею, а даже наоборот, поощряла.       Скорее всего, здоровье Руслана — друга парня — вовсе не тревожило шатена в тот момент, ибо подобный ассортимент вспышек, цветов, фейерверка резких переключений пагубно действовал на состояние Тушенцова. Онешко тревожило и тревожит только отсутствие его должного внимания к телу Каплан.       Юлик помнит все её повадки, вплоть до мелочей. Помнит, как мастерски и с какой отвагой она владела искусством всё проёбывать — они были в этом схожи. Онешко делал к Дарье два шага навстречу, в то время как Каплан убегала от Юлия на десять шагов назад.       Мирна забыла обо всех, полностью посвятила себя ему, влюбилась в чёрные глаза и в него самого. Девушка превратилась в безнадёжно потерянную, удивительно снисходительную к безразличию матери и затяжной паузе в общении с отцом. Чокнутая.       Они не могли понять, что именно чувствуют друг к другу, но тут одно из двух: то ли ребята всем сердцем любили, но что-то в них двоих вызывало отвращение у партнёра, то ли ненавидели, но что-то их беспощадно притягивало друг к другу.       — Как обстоят дела с биологией? — оставляет заметный след на ягодицах, ухватываясь посильнее, тем самым наказывая ученицу за плохие отметки по важному для неё предмету.       В свои семнадцать Юлик относился ко всему серьёзно — это подкупало, заставляло строить планы на будущее, но начнётся ли оно, если блондинка продолжит также пренебрежительно относиться к собственному телу? Шестнадцатилетняя особа просто наказывала себя за такие неприличные, несвойственные ей мечты и желания. «Брак отца и матери закончился плачевно, о чём ты думаешь, глупая?» — проговаривала раз за разом Дарья, уверяя себя в том, что между ней и парнем только свободные, продолжающиеся чуть подольше, чем остальные, ни к чему не обязывающие отношения.       — У тебя очень глубокие знания по этому предмету, поможешь мне с темой «Взаимоотношения между организмами»? — Каплан скулит, понимая, что она на пару с кареглазым не выдержит ни минуты такой пытки.       — За отсос любой вопрос, — парень ухмыляется, делая финальный толчок, целует плечо обмякшего под ним тела и опускает на него голову, обжигая дыханием голый участок кожи.       Такие, как он, не навсегда.       Такие, как она, на одно мгновение.       Такие, как они, влюбляются на вред себе.