Часть 1
17 ноября 2018 г., 01:40
«Если ты в толстом свитере, неуклюжем пуховике, дурацкой шапке и с красным носом понравился кому-то — это любовь!»
Они встретились зимой 85 года, когда минский морозец крепко целовал прохожих в обе щеки, однотонные свитера Умана казались безразмерными, а рукавички Лёвы с вышитыми совятами — слишком детскими. Встретились, когда снежные хлопья оседали на воротниках, а Саша смешно смаргивал с длинных ресниц прилетевшие снежинки. Встретились, когда Лёва просто кружился рядом, а Шура был той самой неподступной крепостью, огражденной калиткой из книг, знаний и собственных чувств. Встретились, потому что у Бортника талант окунать случайных прохожих в сугроб, а у Шурика тогда оставалась последняя ириска. И он, конечно же, угощает непутёвого мальчишку. Тянучка оказывается замерзшей и жесткой, но Лёвчик благодарно смотрит на своего спутника и, в противовес зимней метели, улыбается тепло. Почти отогревающе даже. Они встречаются абсолютно случайно, спонтанно, инстинктивно. Но знакомятся, кажется, уже навсегда.***
Шура заметил его случайно. Бортник тогда сидел на грязном подоконнике, болтая в воздухе тонкими ножками, и напевал наскучившие всему миру «Богохульные слухи»*. Вырез алой рубашки оголял незащищенные острые ключицы и львиный клык на тонкой веревочке. Амулет раскачивался вместе со своим владельцем, который, несмотря на замечания педагогов, даже не собирался покидать насиженное место у окна, продолжая петь. Уман прижал к себе томики Ахматовой, продолжая в растерянности стоять у подоконника. Пение выходило пронзительно-громким, лёвино произношение явно оставляло желать лучшего, но Саша был не в силах отойти от поющего мальчишки, который смело заявлял миру о своих музыкальных вкусах. Так по-детски азартен, изредка не вытягивая нужные ноты и смешно щурясь от яркого света в коридоре, он был удивителен, в этом сомнений не было. И Шура слушает, срываясь только в самом конце. «И когда я умру, то скорее всего, Бог, смеясь, ко мне выйдет навстречу, » — допевает он вместе с Лёвой, и тут же ловит на себе полный восхищения и риторических вопросов взгляд лазурных глаз. Бас-гитарист, усмехаясь, тихо вздыхает и только тогда чувствует запах дорогого мускатного вина. Обволакивающий. Терпкий. Сильный. Переворачивающий внутренности, жонглирующий ими. Заставляющим понять, что владельцем запаха является любитель ирисок и группы Depeche Mode. Он давится воздухом. И теперь, кажется, хочет дышать Лёвчиком вечно. Бортник сдвигается влево, жестом приглашая невольного слушателя занять местечко на подоконнике. И юноша повинуется.Тогда вино окутало обоих с головой. — Так ты... любишь Depeche Mode? — тихо спрашивает Шура, замечая за собой лёвину привычку болтать ногами в воздухе. Еле заметно краснеет, мнется. — Да, — улыбается мальчик, поправляя вечно непослушные волосы, — а ещё я люблю зиму. — он разворачивается и утыкается кончиком носа в окно. Саша усмехается, переводя взгляд с Лёвчика на морозные узоры. — красиво, правда? — восхищенно спрашивает он, ведя рукой по стеклу, повторяя витиеватые зимние узоры. Он прекращает, когда его мизинец соприкасается с горячей ладонью Умана, как бы невзначай оказавшейся на стекле. Лёва смущается, словно первоклассница. Отдергивает руку. Смотрит недоуменно, всё так же выжидая ответа. А в голубых глазах плещутся амбиции и чертики скачут. Вот только сам Бортник об этом не знает. И Шура отмечает про себя, что девчонки с кружка были правы. Во всем правы. И про харизму, и про природное очарование, и про мощный винный запах. И он, если честно, никогда и не думал, что прекрасные мальчики могут выглядеть вот так. Им не нужно имён, они и так узнали друг друга гораздо раньше, чем могли предложить. Спасибо сплетням.***
У Шурика багаж знаний, новенький контрабас и удивительно теплая улыбка. Правда, об улыбке маленький Лёвчик мог только догадываться, пока однажды не подошел к местному интеллектуалу с важным видом, протягивая жалкий клочок бумаги: — Мой друг пишет стихи. Прочтешь? — лазурные глаза Бортника маслено заблестели, как только Уман забрал из его рук листок с криво выведенными строчками. Лёвчик вздрагивает. Сглатывает непроизвольно, нервно. Ладони Шурика на удивление шершавые и до одури холодные. Лёва на секунду поднял взгляд на сосредоточенного юношу. Угловатый и внимательный Саша невольно вызывал у мальчишки восхищение — ему хотелось быть таким же начитанным и мудрым, несмотря на юный возраст. Но Уман навряд ли согласится написать ему целый список произведений для саморазвития. Стараясь подавить возможное разочарование, Бортник развернулся и двинулся к аудитории маленькими шажками. — Постой, — окликнули его сзади. Голос у Шуры был вкрадчивым, бархатным, заставляющим бежать ряды мурашек по напряженной спине. — Это ведь написал ты? — спокойно поинтересовался гитарист, протягивая стихи ошарашенному мальчишке. Он улыбался шоколадно-карими глазами, смотря, как лёвины щеки вспыхивают алыми розами то ли от стыда, то ли от смущения. — Да, — и тут в улыбке дрогнули уже и шурины губы, — оставь их себе. — Эх ты, — бросает Шура и у Бортника уголки губ сами собой поползли вверх. Их дружный смех утонул тогда в гвалте голосов, цокота каблучков местных кокеток и репетиционных отрывках. — Ты бета? — вдруг спрашивает мальчишка, подходя ближе, окутывая винным ароматом с ног до головы, обволакивая, как звездная февральская ночь укрывает путника, как вода обволакивает аквалангиста. Обволакивает как… альфа. — С чего ты взял? — хмурится Шура, кутаясь в безразмерный серый свитер. Он и сам вспыхнул, как лёвины щеки минуту тому назад. Только под слоем шерстяной ткани этого не было видно. — Я не чувствую твоего запаха, — напирает Лёва, продолжая опьянять своим ароматом. И тогда (Лёвчик готов был поклясться!) он увидел Умана не вечно собранным интеллектуалом, а растерянным подростком, запутавшимся в собственных гендерных принадлежностях. Раскрасневшееся щёки, блуждающий взгляд, трясущиеся тонкие губы… — Да. Я бета, — медленно произносит Шурик, потирая переносицу. — Ясно, — Лёва на мгновение морщит вздернутый носик и закусывает нижнюю губу, чем несказанно удивляет собеседника, коротко прощается и уходит, оставляя растерянного юношу одного. Шура — альфа с запахом засахаренных сиропных вишен. Альфа, который вынужден скрывать свой запах блокаторами. Так, чтобы не обманывать ни себя, ни других. У бас-гитариста аромат вишен (сиропных) вишен, глаза шоколадно-карие (на удивление тёплые) и первая в жизни серьезная ложь. И сейчас он нервно сглатывает, провожая худую сутулую спину.***
☆ «Вставайте, бегите из дома прочь, Оставьте свой сон у порога. Грядёт такая же звёздная ночь, Как когда-то была у Ван Гога»… ☆
Они до сих пор вспоминают ту облаченную в звёзды роковую ночь, оглядываясь назад. Мороз жёг незащищенные рукавицами озябшие пальцы Лёвы, что судорожно сжимают бутылочку Колы, купленную час тому назад в донельзя ветхом ларьке. Пузырьки воинственно ударяют нос, мальчишка смачно чихает, заставляя попутчика кротко улыбнуться. В ночь на пятое марта город был удивительно пустым. Двое мальчишек с театрального кружка медленно прогуливаются по мощенным улочкам, прекрасно зная, что на часах давно за полночь. Один нервно крутит зажженную сигарету, позволяя пеплу осыпаться на белые комья хрустящего снега, второй привычно кружится рядом, не зная, с какой стороны от Шуры лучше идти. Если идти слева, то в нос ударит табачный дым, а справа — не будут так хорошо просматриваться звёзды и исходящий от них холодный свет. Бортник идёт, высоко задирая голову, отчего бас-гитарист постоянно отдергивает его за капюшон, чтобы тот никого не снёс и не упал сам. На секунду юноше кажется, что одна из звёзд вот-вот норовит упасть, даруя путникам шанс загадать желание. Но, как оказалось позже, падает только он. И на сей раз Шура не успевает. — Ну что, Лёва. Долюбовался? — беззлобно интересуется гитарист, вышвыривая окурок. Он обхватывает мальчика замерзшими руками за талию и тянет вверх. Лёвчик накрывает его ладошки своими. Они стоят так пару минут, и Шура также приобнимает непутёвого юношу, откровенно смущаясь. Но Бортнику всё равно. Он откидывается на ключицы друга затылком, привычно задирая голову на иссиня-чёрное небо. — Мне кажется, мы не сойдемся на сцене подмостков, — вдруг говорит он, чувствуя, как Шурик старается согреть его озябшие пальцы, сжимая их. — И что ты предлагаешь? — Уман тоже переводит взгляд на ночные звёзды, тихо вздыхая. В нос ударяет запах морозной свежести и мускатного вина. — Создать группу, — ведёт плечами омега, освобождаясь от объятий, — что скажешь? — в лазурных глазах плещется столько амбиций и решимости, что гитарист застывает в нерешительности. — Не самая лучшая авантюра. Кто будет состоять в группе кроме нас? — он смотрит на мальчишку максимально внимательно. Лёва медленно закрывает глаза, а когда открывает вновь — амбиции исчезают. В них теперь отражается всё звёздное небо. Уман нервно сглатывает. — Да хоть духовой оркестр! — топает ножкой Бортник и тут же подскальзывается. Их смех разрушает атмосферу оболочки загадочной ночи. — Я согласен, — улыбается Шурик и Лёва поднимает упавшую Колу, не скрывая своего торжествования. — За нас? — спрашивает он, пока попутчик достает новую сигарету. — За нас. — кивает Уман, мягко прикладывая зажженную сигаретку к этикетке лимонада. И сердце Лёвчика делает стремительный кульбит. Упавшая Кола, тлеющая сигарета, ароматное мускатное вино, искорка смешинок и яркие звёзды — лучший набор за сегодня.***
«Не о любви не стоит петь»…
Бортник, часто дыша, бежит по неприятно острым опилкам босиком, растрёпанный, в простреленной рубашке. — Шура! Шур, — зовёт он, задыхаясь от переполняющих чувств. Бас-гитарист еле слышно вздыхает и покорно останавливается после того, как мальчишка неловко ткнулся кончиком носа в ярко выпирающие шурины лопатки. — Спасибо! — на счастливом выдохе бормочет Лёва, обвивая музыканта за талию. — За что? — ошарашенно оборачивается Шурик. Бортник загадочно улыбается, поднимаясь на цыпочки. Чертёнок. — За то, что поддержал идею о создании группы, — юноша обжигает трясущиеся губы напротив горячим дыханием и тянется ближе, чтобы прикоснуться к ним. Закулисный поцелуй после первого же концерта выходит по — детски настойчивым, невсамделишным будто. Саша отчаянно прячет глаза, скрадывая у Лёвы доступный кислород, пока сам солист в секундном порыве хватает его за плечи, бережно водит ладошками по напряжённому торсу и ищет губами губы. Лёва целуется неумело, но притом с таким энтузиазмом и уверенным видом, будто всё так и должно быть. И щёки Шуры лихорадочным румянцем заливаются, и глаза от слезинок поблескивают, а в голове раненной птицей только одна мысль бьётся: «Лишь бы не увидели, не засекли»… Бортник отстраняется, не дождавшись ответа, смотрит снисходительно, недоуменно. — Ты что, боишься, Шур? — он хмурится, губы сжимает в тонкую ровную линию. Такой растрёпанный и не по-детски амбициозный. — Нет, — тихо произносит Уман, и Лёва, улыбаясь, нежно целует его снова.***
«Какое бедствие может сравниться со страстью к вину?».
Когда это случилось, они были ужасно пьяны. Лёвин запах дорогого мускатного вина обволакивал Сашу, перебивая его собственный аромат вишен. Сиропных вишен. Они не знали, что СССР распадётся также, как и мечты о хорошем и крепком коллективе. Как разбиваются волны о прибрежные камни, так с каждой секундой разбивался и самоконтроль Шурика. Само известие о том, что Лёва с натурой и харизмой альфы оказался омегой, стало неожиданностью для друзей. Лёва — омега. И у гитариста словно камень с плеч. Не природа его обманывала всё это время (ненормально ведь, когда альфу влечет к альфе?), а Бортник его вокруг пальца обвел. Ловко так, почти успешно. Но сейчас Лёвчик, извивающийся в сильных шуриных руках, разбивает все обиды. У них будет ещё много недосказанного. И впереди останется целая жизнь, чтобы договорить. Но сейчас временной лимит ограничен, в запасе только одна ночь, чтобы объясниться друг другу. И Шурик своего шанса не опускает. Подхватывает течного омегу на руки и тащит в тесную каморку. Лёва не выдерживает первым. Как только дверь закрывается, ведёт угловатыми плечами, и тонкая клетчатая рубашка сползает вниз, оголяя острые ключицы. Дразнит, играется. Сердца обоих, казалось, отбивали одинаковый ритм. Возможно, такой однажды будет извлекаться из-под барабанных палочек. Но не сейчас. Лёва ведёт холодными ладошками по сильным плечам альфы, шее, зарывается рукой в густые русые волосы и резко тянет к себе. И Саша поддаётся, даже не думая сопротивляться. — Шур… Шура? — тихо выдыхает Бортник, вглядываясь в шоколадно-карие глаза напротив. — Не делай того, о чём потом пожалеешь, — предостерег гитарист, еле ощутимо проходясь самыми кончиками пальцев по тонким лёвиным губам. — Я бы пожалел, если бы вместо тебя сейчас стоял любой другой альфа, — дрожащим голосом шепчет юноша, опаляя горячим дыханием чужие губы, — не медли. Несколько сумасшедших секунд они стоят в тишине. Лёва смотрит на друга затуманенным взором, не контролируя пылающие щёки и внезапно накатившее возбуждение. Он зажмуривается и начинает стекать по стене как раз тогда, когда чувствует сильные руки альфы и нежный поцелуй в лоб. Шура осыпает раскрасневшееся личико омеги поцелуями. Медленно, нежно. Пересчитывает пальцами позвонки, как клавиши фортепиано, заставляя Лёву выгнуться в пояснице, прижаться ближе. Игриво, дразняще. На обоих будто оцепенение снизосходит, когда Шурик осторожно приникает к тонким губам вчерашнего мальчишки, замирает ожидая ответной реакции от омеги. Чувствует ощутимый укус и тут же отстраняется. Поцелуй получается каким-то детским и кровавым, несерьезным будто. С нижней губы медленно ползла тонкая струйка крови, спускаясь ниже, прячась за безразмерный свитер. И Бортник дышит испуганно, загнанно, не сразу понимая, отчего в уголках глаз скопилось столько слезинок. — Лёва? — Шура целует закрытые веки. — Лёвчик? — смазано ведёт губами по шее, вызывая тем самым ряды мурашек у партнера. Омега открывает глаза и видит, по большей части, в глазах напротив не столько похоти, как было бы у другого альфы, а море нежности и теплоты. И Лёвчик покорно и доверительно льнет к этому доступному теплу, мало задумываясь о последствиях. …После случившегося Шура ещё долго крутил в руках сигарету, на которой остались кровавые следы от прокусанных губ. Это было их последнее закулисье осенью 90-го года.***
«Становятся помехою другие города. Опять друзья разъехались, неведомо куда.»
А потом Шура сбежал. Именно сбежал, а не покинул границы бывшего СССР. Так будто и позорно, глупо, опрометчиво даже. Шура сбегал от своей счастливой, но (увы) вчерашней подростковости. Сбегал от шаткого коллектива «Братья по оружию». От самых звёздных ночей. От самой долгой зимы. Сбегал от своего истинного. От Лёвы, что пускал старые спички по весенним юрким ручьям и бежал за ними до последнего, приходя домой в хлюпающих ботинках. От Лёвы, что и в самую студёную пору нашёл бы время для пары глотков колы. От Лёвы, который оказался омегой с натурой альфы. От Лёвы, что без ума от ирисок, группы Depeche Mode и запаха сиропных вишен. От Лёвы, вечного ребёнка с амбициями Наполеона. От Лёвы, у которого мурлыкающий певческий голос. От Лёвы, который навсегда останется неисправимым чертёнком. От Лёвы, которого на самом деле зовут Егор. От Лёвы, который до сих пор не умеет целоваться. От Лёвы, который смеётся настолько заразительно и искренне, что звёзды в Ван Гоговскую ночь теперь кажутся не такими яркими. От Лёвы, который в день шуриного отъезда потерял сон и покой. От Лёвы, который обожает сцену, но ненавидит литературу. От Лёвы, который пишет стихи сам, но признаться боится. От Лёвы, который ужасно плох в математике. От Лёвы, который бесстыдно стонал в гримёрке. От Лёвы, который только кажется сильным, а на самом деле он ужасно хрупок. От Лёвы, который совсем не заботится о здоровье. От Лёвы, который всегда останется для Умана маленьким Лёвушкой. Причина переезда? Сейчас на этот вопрос Уман бы отмахнулся. Мол, 20 лет отроду, жажда приключений и бьющие в голову гормоны, амбиции. Но тогда ответ был донельзя прост — Лёва не будет счастлив с ним, с букой-интеллектуалом. Найдёт себе другого альфу и так будет лучше. И у Шурика в горле ком застревает, который он проглотить не силится, когда Лёва не приходит проститься. Гитарист уныло тащит за собой саквояж, закусывая губы, пока поднимается на борт новенького самолёта, где все приветливы и счастливы. Но только не он. Что ни делается, то к лучшему, так ведь?***
«Только раз, и то если очень повезет, ты встречаешь человека, который разделяет твою жизнь на две части, до встречи с ним и после».
Они встретились снова год спустя. Просто у Лёвчика талант удивлять, а заспанный Шурик почти сразу открыл дверь полуночному гостю. И ошарашенно застыл. Боже, как Лёва был прекрасен. Уман неотрывно и с плохо скрываемым восхищением смотрел на выросшего, сформировавшегося омегу, который нервно переминался с ноги на ногу. Он изменился. Вытянулся, уменьшилось число веснушек, волосы отросли и теперь вольно лежали на плечах. Лицо потеряло последние детские черты, и теперь Шурик видел перед собой воплощение своей мечты. Это был тот омега, к ногам которого хотелось бросить свою гитару, Мельбурн и упасть самому. Лёвчик без должного разрешения юркнул в квартиру и втянул за собой потрепанный чемоданчик. — Ты не представляешь, как я соскучился. — осторожно произносит юноша, притесняя обомлевшего гитариста к стене. Запах мускатного вина становился крепче, сильнее, хотелось дышать им. Лёвчик мягко целует альфу в нос. Всё повторяется, как тогда. До той поры, пока их губы не соприкоснулись. — Ты... — Говорит между поцелуями Лёва, не открывая глаз, — больше, — обвивает альфу руками за шею. — не. — целует снова, — уедешь. — Сможешь ли ты простить меня? — спрашивает Уман сразу после того, как они отстраняются друг от друга. — Сейчас не время для сантиментов, — мягко улыбается Бортник, оголяя область ключиц, — у меня до сих пор нет метки от моего альфы, — он выжидающе смотрит на истинного. И Шурик, конечно же, пытается пересчитать чёртиков в глазах омеги, целуя юношу уже по собственной инициативе.***
«Главное, быть счастливым, и не важно, какое заключение напишет психиатр».
Шура не помнит, сколько раз за ту роковую (хоть и беззвездную) ночь перецеловал каждую лёвину веснушку. Они оба плохо помнят, как, беспрестанно целуясь, добрались до тесной комнатки, которой явно предстоял скорый ремонт, о чём говорила незаконченная шпаклёвка и разбросанные повсюду обрывки обоев. Уман уверенно нависает над омегой, перекрывая любые пути к бегству. Лёва сжался, стискивая в маленьких кулачках холодные простыни. — Боишься? — спрашивает Саша, проводя кончиком носа по его шее, желая вдохнуть больше винного аромата. Лёвины щёки мгновенно вспыхивают. Он стыдливо ведёт угловатыми коленками, отводя взгляд. — Позволь доказать тебе, что это не так страшно. Бортник воодушевленно кивает и льнёт к доступному теплу. Снова. Какие уж тут доказательства? Он и так поверит на слово. Омега дышал часто, шумно, томно. Трясся, как листок на ветру. И альфа с трудом сдерживал себя. Инстинкт требовал плотских утех, но разум кричал о необходимости подарить истинному как можно больше нежности. А вот Лёве течка приказывала только лечь под альфу, а дальше будь, что будет. Уман каждой клеточкой разгоряченного тела ощущал нарастающее возбуждение омеги. Альфа мягко прильнул к губам Лёвчика, стараясь тем самым его расслабить - мальчишка был напряжен, как пружина. Шурик мягко коснулся оголенного хрупкого плеча, медленно спускаясь рукой всё ниже, чувствуя ощутимый результат. Омега тихо простонал - видимо, желание лишь нарастало. Альфа осторожно прикусывал нежную кожу на шее и ключицах своего истинного, на что Лёва отзывался тихими стонами или ответными укусами в плечо. — Не медли, — прошипел Бортник после того, как альфа прикусил мочку уха, — сними уже свой дурацкий свитер.***
Наконец, когда оба избавились от одежды, юноши шумно вдохнули воздух - аромат мускатного вина перемешался со сладким запахом сиропных вишен, создавая невероятно тонкое и удивительное переплетение вкусов. От этого конкретно сносило крышу***
Выводов, сделанных за прошедший день было два :
Первый - разъезжаться больше нельзя. Второй - вино из засахаренных вишен самое сладкое и желанное для Шуры и Лёвы из Минска, история которых началась зимой 85 года и продолжается до сих пор. И, поверьте, чем старше становится вино - тем оно крепче.
Примечания:
*Песня группы Depeche Mode из альбома 1984 года.
Спасибо за прочтение!
