Тёплым воскресным утром

Когда слабые солнечные лучи только начали пробиваться в окна восточной стороны Хогвартса, когда птички только начали заводить свою песнь, пока ветер ещё тихо пробегал по коридорам школы, не щекоча ног школьников, — Гермиона Грейнджер старательно пыталась выключить мысли и, наконец, заснуть. Всю ночь девушка была занята прочтением увлекательнейшей книги про Соулмейтов, которую нашла прошлым вечером в самой глухой и пыльной части библиотеки. Сейчас ей была до безумия интересна эта тема, хотя раньше она ею не интересовалась от слова совсем, но всё изменилось. Всё изменилось ровно с того момента, когда она узнала о своей родственной душе. Им оказался Драко Малфой. До ужаса грубый, неотёсанный, чертовски легкомысленный и просто противный человек — Драко Малфой, которого она уж точно не могла представить в роли своего соулмейта. Тот факт, что он — её предназначение, её судьба, нехило трепал ей нервы и заставлял задуматься о правильности выбора её избранника. Ну не может им быть этот мерзкий Слизеринский принц. Они ведь — две противоположности: он олицетворяет эгоизм, похоть и легкомысленность, а она — целомудрие, смелость и справедливость. Ну как так? Примерно подобные мысли всю неделю одолевали Гермиону, ровно с того момента, как она узнала, что именно Драко — её соулмейт. Сейчас она, уже не в силах справляться с бурей мыслей в голове, встаёт с тёплой постели на холодный каменный пол, обувается в мягкие и тёплые тапочки, и выходит из Гриффиндорской части школы, уверенным шагом спускаясь в подземелья замка, к Факультету Слизеринцев. В коридорах Хогвартса ещё темно и прохладно: лишь изредка ей на глаза попадаются солнечные блики на каменных стенах. Гермиона назвала пароль, который, естественно, очень уж в духе Слизеринцев — «Чистая кровь», — и ей открылся вход в общую гостиную Факультета. Гермиона осмотрелась. Безусловно, Слизеринская гостиная выглядела со вкусом обставленной: на стенах висели гобелены, изображавшие подвиги знаменитых слизеринцев в средние века. У стен стояли старинные буфеты из тёмного дерева. Несмотря на наличие каминов, в комнате было холодно и неуютно. Освещение тоже под стать обстановке — волшебные светильники освещали пространство холодным болотным светом. Гермиона уже, по правде говоря, передумала идти и вообще потеряла смысл своего проникновения в «Логово Змей», но она преодолела уже большую часть пути и отступать не собиралась принципиально. Она точно знала, где находится его комната. Старательно тихо открыв тяжёлые, по бокам обрамлённые серебром двери, Грейнджер зашла внутрь и снова осмотрелась. Тот факт, что Драко имел собственную комнату, ничуть не удивлял её, — наоборот, она всегда знала, что у самого Драко Малфоя просто обязана быть личная комната. Гермиона смотрела на спящего парня и боялась подойти ближе. Боялась даже дышать. А вдруг он поднимет на уши весь факультет, а то и весь Хогвартс? Но девушке было слишком поздно думать об опрометчивом поступке, поэтому гриффиндорка лёгкими шагами прошла к кровати родственной души. Сейчас Драко спал не самым спокойным сном: он часто дышал — Гермиона наблюдала за тем, как быстро подымалась и опускалась его грудная клетка; в мёртвой тишине, что царила в комнате, можно было услышать учащённое сердцебиение парня; он хмурил брови и ворочался на кровати. Сейчас, находясь в одной комнате с человеком, чья душа неимоверно близка её душе, девушка не считала, что делает что-то неправильно. Она определенно точно понимала, что должна разобраться с беснующимися чувствами и наконец понять, действительно ли Малфой — её соулмейт. А чтобы её проникновение в Слизеринские подземелья не закончилось стопроцентным провалом, Гермиона накануне украла пузырёк с сывороткой правды у профессора Снейпа, подмешав его в ужин Драко. Так она хотя бы узнает, что он на самом деле чувствует по отношению к ней. Гермиона смотрела на Драко и не испытывала отвращения, что обычно тяжёлым клубком ворочалось у неё внутри при одном лишь упоминании о нём. Она вообще всю эту неделю как-то странно себя вела: каждый раз, встречая Драко на своём пути в коридорах Хогвартса — её сердце замирало и предательски сильно и часто билось; он же, как обычно, при любом удобном случае старался подколоть Гриффиндорку, на что та за эту неделю ни разу не отреагировала, — лишь отворачивалась и быстро убегала. Несвойственное Гермионе поведение буквально выбило девушку из колеи, из-за чего та закрылась в себе на всю неделю в попытках разобраться в крамольных мыслях, не обращая внимания на то, что её сердце кричало о том, что нужно просто поговорить с этим парнем. Сейчас, находясь здесь, в его комнате, Гермиона смотрела на Драко и всё же не верила тому, что совершает. Более того, девушка отчего-то дико возжелала коснуться рукой белой и нежной кожи юноши. Гриффиндорку очень пугали подобные нехарактерные для неё мысли и поступки, но она старательно это игнорировала. Пальцы дрогнули, и Гермиона наклонилась чуть ближе, уже тщательнее рассматривая лицо парня напротив. Грейнджер впервые в жизни, посмотрев на Драко, осознала, насколько же тот красив. О Мерлин, просто чертовски красив. Казалось, любое лёгкое движение пробудит его ото сна, и, еле выдохнув, Гермиона решила возвращаться обратно в комнату, вновь отступив от своих намерений разобраться с неопределёнными чувствами и бушующими в голове мыслями, но именно в этот момент Драко снова перевернулся во сне и задел её руки хладной ладонью. Почувствовав это, слизеринец резко открыл глаза. Драко лежал и смотрел на Гермиону, которая таращилась на него и безмолвствовала. — Что, мать твою... — Я ухожу, Малфой! Не надо ничего говорить, я ухожу, не волнуйся, только не кричи и послушай меня, — не дав Драко договорить, Гермиона машинально подняла руки вверх и быстро, но тихо протараторила, замолчав на минуту, а потом продолжила: — Спасибо, что не закричал. Я сама не понимаю, что я здесь делаю, но я очень прошу тебя никому об этом не говорить. Я ничего не делала, пока ты спал, честно, я просто пришла и смотрела на тебя. А сейчас я собираюсь уходить, — сама не веря тому, что говорит, Гермиона очень надеялась на то, что Малфой чудесным образом продолжит ее слушать и правда отпустит её. То, что она только что сказала, — правда чистой воды, но звучит, как полнейший бред, и Гермиона просто не верила тому, какую же глупость она совершила. Как можно было прийти к Слизеринцу в пять утра, тем более к Драко! О Мерлин, кто поселил в меня столько тупости? Дура, просто дура! Гермиона смотрела на Малфоя и дико мёрзла, безмолвно произнося молитвы и пытаясь представить себе, как будет прятаться от него после этого инцидента ещё примерно до самого конца учебы. — Ну и? Посмотрела? — выражение его лица сменилось с удивлённого и чуть грозного на более спокойное, и он тихо вздохнул, приподнявшись, затем сел на кровати и уставился на Гермиону с новой силой, выжидая от девушки ответ. Ей казалось, что он начнёт смеяться или поливать её грязью, кричать всем о том, что «грязнокровка влюбилась в чистого волшебника-аристократа и пришла посмотреть на то, как её возлюбленный спит и видит десятые сны». Она отчаянно пыталась верить в то, что это не является правдой, ведь сама не знала до конца, что же на самом деле испытывает к этому парню, сидящему напротив. — Да, посмотрела, — Гермиона опустила руки и попыталась сделать непринужденный вид гордой девушки. Попытка провалилась, но частично. Всё-таки она держалась молодцом и почти не показывала смятения, учитывая всю гротескность сложившейся картины. — Могу поинтересоваться причиной твоего визита? Ты ведь неспроста проделала весь этот путь и стоишь теперь передо мной в этой глупой розовой пижаме? Хотя, можешь не отвечать — я и так знаю, Грейнджер. Думаешь, я не знал, что ты напоила меня этой сывороткой? — Драко осмотрел её с ног до головы и ухмыльнулся, заставив щеки девушки моментально залиться красным румянцем. Сердце вновь рухнуло в груди. Гермиона сжала ладони в кулаки, чувствуя покалывание в местах, в которых ногти впились в кожу. — Как ты узнал? — Я видел, как ты вчера днём прошмыгнула в кабинет Профессора Снейпа, пока его не было. А когда убежала, то я зашёл проверить, какое же зелье тебе на этот раз понадобилось. Я предпологал, какое ты искала, поэтому сразу обнаружил его пропажу. — Если ты знал о зелье, зачем съел ужин? — нахмурилась Гермиона. Драко пожал плечами. — Наверное, мне просто стало интересно, что ты вычудишь на этот раз, и решил поддаться, — он перевёл апатичный взгляд в стену напротив, смотря сквозь девушку на серебряные пергаменты, развешенные в ряд. Заслуги за отличную успеваемость и успехи в спорте. — Докладывай, что хотела сделать со мной, — он скрестил руки на груди и уставился на растерявшуюся девушку. Гермиона чувствовала, как здравые мысли перебиваются острыми ощущениями, овладевшими грудную клетку. Вдруг стало очень трудно говорить. — Я.. сама не понимаю, что я творила, о чем я думала, хотя нет, я точно знаю, что делала и какие мысли у меня были с собой, но мои действия можно оправдать только тем, что я горела диким желанием побыть с тобой наедине… А это в обычное время просто невозможно сделать, поэтому я решила прийти к тебе сюда, пока все спят. Знаю, всё это звучит глупо, зачем мне быть с тобой наедине… — Ты знаешь. — он заставил её замолчать одним лишь своим холодным пронзительным взглядом, от которого у девушки невольно сжалось сердце. — О чём?… — тихо спросила Гермиона, будто бы не догадываясь о том, что он сейчас скажет. — О том, что я — твой соулмейт. Сердце дрогнуло и забилось с новой силой, намереваясь пробить грудную клетку. Гермиона сглотнула ком, вставший посреди горла, и опустила взгляд на свои ноги. — Узнала на прошлой неделе. — Так я и думал. Всю неделю ты шарахалась от меня, как от чумного, и не стоило труда сложить все пазлы в единую картину. Ну и как? Разочаровалась? — в сонном голосе Слизеринца отчетливо слышалось равнодушие; он опустил свой взгляд на одеяло, укрывавшее его ноги. Гермиона тяжело выдохнула и честно ответила: — Не совсем. Сначала жутко. Потом я проанализировала ситуацию, досконально изучив тебя по обрывкам из своей памяти, но все также осталась в смятении, — она замялась, стоя на полу: — Дело в том, что ты ненавидишь меня, я не испытываю к тебе положительных чувств, и это все очень странно… Я всю неделю об этом думала и меня терзали разного рода мысли: как мы можем быть друг другу больше, чем просто враги? — девушка смотрела ему в глаза и ей казалось, что она задаёт вопросы в пустоту. Ответ — тишина. И поэтому, спустя минуту, она спросила: — Как давно ты знаешь? Ты ненавидишь... — С того самого момента, как впервые увидел тебя, — его глаза глубокого серого цвета вновь встретились с её, и Гермиона вдруг ощутила жар в груди, который становился всё сильнее и сильнее с каждой минутой, а то и секундой. Глаза Малфоя словно медленно прожигали её изнутри. — И почему всё так, Драко? — Думаешь, я и вправду тебя ненавижу, Грейнджер? — устало выдохнул Драко. Отчего-то этот вопрос заставил сердце девушки вновь болезненно сжаться. В груди всё резко застучало и запульсировало. Она не хотела понимать, что подобные неприятные ощущения сейчас передавались ей от Драко, её соулмейта, который испытывал всю ту боль, что сейчас испытывала она, получая её в ответ на сильное отторжение своих чувств к девушке. Эти самые вспышки боли появились у неё ещё неделю назад, как раз в тот момент, когда она узнала о том, кем Драко для неё является, но эти неприятные ощущения, сковывающие лёгкие, не были ярко выражены и вообще действовали, как фон для её мыслей о нем. Сейчас же они перешли на первый план и не давали ей спокойно мыслить. — Тогда почему? Все эти годы… Каждый раз, когда мы хоть как-то пересекались — ты грубил, всячески пытался оскорбить меня и задеть мои чувства. Ты же меня ненавидишь, Драко. Ненавидишь! — тихие восклицания постепенно перерастали в крик. Чувство смятения постепенно смешивалось со злостью и непониманием, превращаясь в адски жгучую свинцовую жидкость, разливавшуюся по всем внутренним органам, заполняя и обжигая её нутро. Почему? Драко тяжело вздохнул. — Гермиона, ты — грязнокровка. Результат любви простых смертных. Обычных людей. Ты — маглорожденная. Мой отец, и не только — вся моя семья ненавидит представителей «грязной» крови. Мои родители ненавидят таких, как ты, Гермиона. Я просто обязан ненавидеть тебя. Обязан. Но.. Но не ненавижу, — последние слова громким эхом раздались в груди девушки, беспощадно расцарапав вкровь каждый сантиметр её души. — Если бы они узнали о том, что ты — моя судьба, поверь, ты бы не отделалась одними обидными оскорблениями — они бы испортили тебе жизнь, — сердце предательски громко и бешено стучало, и ей все казалось, что оно вырвется из груди, оставив рваные раны на нежной коже. Все тело болело и будто бы горело. Она не понимала, что происходит, но ей было очень больно. Больно оттого, что её Соулмейт — чистокровный волшебник, сын Аристократов и просто тех, кто ненавидит таких, как она. Гермиона была готова упасть на холодный пол в агонии, так резко нахлынувшей на ее тело. Почему чистота её крови является причиной этих страданий? Страданий Драко, который с самого детства скрывал это, притворяясь и обманывая всех и даже самого себя в том, что ненавидит Гермиону. Вся та пожирающая изнутри боль, которая, наконец, ворвалась в организм Гермионы, несколько лет не давала спокойно жить Драко. За последние три года он смог привыкнуть к этим, мягко говоря, неприятным ощущениям, которые возникают при одной только мысли о ней (а думал он о ней часто и много), и эта боль стала для него как некая обязаловка, как то, что должно быть само по себе, словно обязательная чистка зубов после каждого приема пищи, так и эта боль, разрывающая его грудь, обязательно появляется, стоит Драко только вспомнить о ней.

***

«Грязнокровка!», — острая пронзительная боль в груди, подобно молниям. — «Слушай ты, дура косматая! Заучка-грязнокровка!» — с каждым обидным словом, брошенным в ее адрес, Драко получал адски острые огненные стрелы в грудь, которые впоследствии меняли своё агрегатное состояние, попадая вовнутрь, и растекались по организму, сжигая или расщепляя всё на своём пути. Первым они всегда сжигали сердце, оставляя на его месте чёрные угольки, которые больнее всего обжигали его душу не жаром, а холодом. Драко привык к постоянной боли. Драко учился с самого детства не бороться с ней, а жить вместе, игнорируя тот факт, что она когда-нибудь все-таки разорвёт, сломает, разрушит его душу. Что было бы, если бы она не была Грязнокровкой? Смогли бы они быть вместе и быть счастливы?

***

Они мучительно долго смотрели друг другу в глаза, не отрываясь друг от друга ни на секунду. Гермиона не понимала, в какой точке всё пошло не так. Почему она стоит здесь, в комнате своего «врага», в розовой пижаме и пушистых тапочках, готовая закричать и расплакаться, давно позабыв о том, что ей жутко холодно? Гермиона с самого начала заметила, что в комнате Драко холоднее, чем в гостиной Факультета, вероятно, он не использовал заклинания, прогревающие комнату, хотя спал в обычной черной майке и пижамных штанах. Он, словно монстр, рождённый в холодных, ледяных пещерах, предпочитал обжигающий холод, нежели тёплые и нежные прикосновения, способные растапливать душу. Сознание Гермионы заполняли разного рода мысли, но все они были связаны с Драко. К чему её привели ночные размышления? К осознанию жестокой реальности, которая мучала долгое время его, а теперь и её? Ей чертовски хотелось просто забыть о том, что он — её Соулмейт, но было больно даже думать об этом, ведь она так долго жила хорошо, не догадываясь о том, что её близкий человек всех обманывает и постепенно разрушает свою и без того испорченную жизнь (ведь он мальчик-у-которого-не-было-выбора, «спасибо» Вселенной за то, что он родился в такой «прекрасной» семье), лишь бы она хорошо жила в приятном неведении. Правда жестока. Драко «ненавидел» Гермиону только из-за того, что ему попросту нельзя было любить её. — Драко, я… — Это жизнь, Грейнджер. Я очень сильно и много мечтал о том, чтобы ты как можно позже узнала об этом, но сейчас ты стоишь здесь и я не могу ничего поделать с этим. Ты можешь просто уйти обратно в своё крыло и я могу продолжить обзывать тебя и дразнить при каждой встрече, как это делал все шесть лет с нашего знакомства, — собственные слова Драко на протяжении нескольких лет только и делают, что причиняют боль, ведь он любил её. Любил за то, что ненавидел, любил в ней то, что так открыто высмеивал: любил её каштановую копну волос на голове; любил её, когда она пряталась от всех и читала в самых укромных уголках библиотеки, словно никому не нужная одиночка; любил её, когда она хмурила брови и заглядывала ему прямо в душу с такой ненавистью, что этот жгучий взгляд пронзительной болью отдавался в груди Драко. Драко Малфой — суицидник, ведь он любил в ней абсолютно всё, что так сильно презирал. Любил, любит, и будет любить. — Забудь, если хочешь, и иди. — Ты думаешь, что теперь я смогу спокойно уйти и просто уснуть, так легко позабыв о том, что ты сказал мне? Я чертовски долго ничего не знала и ненавидела тебя, я ненавидела тебя, Драко! Столько лет я постоянно задавалась вопросом: «Что я ему сделала?», я презирала тебя за то, как ты относишься к неравенству по отношению к маглорожденным. Всю неделю я мучалась, не понимала, за что же со мной так поступила судьба, выбрав в качестве моей родственной души тебя! А ты! Ты так долго жил с этим! Господи, прости, я… — на краях её глаз подступились искрящиеся капельки слёз, и Драко нежно улыбнулся. Боже, как же он её любил. — Дурочка, зачем извиняешься? Сейчас ты не в состоянии продолжать разговор, иди спать, сегодня воскресенье и все проснутся только через три часа, — он лёг обратно и укрылся одеялом, сдерживая порыв вскочить с кровати и прижать девушку к себе, а она неспеша и нехотя отвернулась, и прошла к выходу, вытирая слёзы на щеках, так и не высказавшись ему до конца. Дойдя до двери, Гермиона повернулась и долго смотрела на него, а потом, наконец, произнесла: — Драко, можно я… — Только если не будешь потом жалеть, — парень прочитал мысли Гермионы. Теперь связь соулмейтов позволяла ему это сделать. — Не буду, — Гермиона резко сорвалась с места и побежала к его постели; её пушистые тапочки слетели с ног, и Гриффиндорка упала в объятия «ненавистного» ей парня. Господи, как же всё в жизни в один миг стало правильно!

***

— Давай разделим эту боль на двоих, Драко? — с громким отчаянием в голосе шептала Гермиона, вцепившись ладонями в лицо парня, словно боясь, что тот рассыпется. — Мы уже её разделили, ты же чувствуешь это, да? Ты ведь чувствуешь, как я забираю твою боль? Позволь забрать её до конца, Драко, ты слишком долго терпел её в одиночку. Драко держал глаза закрытыми, боясь открыть их, — всё это слишком сильно напоминало ему его кошмары. — Я тот ещё трус, Гермиона, — прошептал в ответ Малфой, держа глаза закрытыми. В голосе пробились отчётливая боль и сомнения. Он сильно нахмурился, с трудом выталкивая слова из груди: — Я боюсь, я до страшного боюсь потерять тебя. Ты словно иллюзия, Гермиона. Я держал тебя на расстоянии, и это причиняло мне адскую боль, но так я хотя бы знал, что ты в относительной безопасности от моей семьи. Слёзы обожгли щёки. Гермиона впилась взглядом в лицо Драко и чётко считывала его маску, маску презрения, так громко трещавшую по швам. Она улыбнулась. Малфой почувствовал это и, рвано вздохнув, открыл глаза. Гермиона улыбнулась шире. — Ты такой дурак, Малфой, — в её голосе отчётливо слышалась мягкая, до жути ласковая нежность, и глаза Драко расширились в неверии. — Не могу поверить, что ты раньше этого не понял, — его левая бровь полезла вверх в немом вопросе. Гермиона покачала головой и улыбнулась ещё шире. Разум очищался от тёмной пелены, что мешала ей здраво мыслить, и её мгновенно осенило: — Я за эту неделю прочла сто двадцать три материала о соулмейтах, и, честно признать, читая про то, что все проблемы и препятствия решаемы под воздействием силы родственной связи, я не думала, что это буквально так. Драко вздрогнул. — Ты имеешь ввиду?.. — Твоя семья бессильна против этой связи. Ты должен это чувствовать сейчас, Драко. Маска рассыпалась окончательно. Серые глаза налились слезами. — Я действительно дурак. Я принципиально не читал про соулмейтов. Думал, мне только хуже станет, если буду читать про то, насколько прекрасно это — иметь родственную душу и жить вместе с ней, ведь я не мог себе позволить даже мечтать об этом. Это было бы слишком, слишком жесто... Гермиона, не дав ему закончить, прильнула к его губам, которые оказались на удивление тёплыми, очень, очень тёплыми. Драко на первое время застыл в неверии, но потом, отмерев, сильнее прижал её к себе и с чувством ответил на поцелуй. И всё в один миг — взорвалось. Губы Драко на вкус как отчаяние, боль и потеря. Губы Гермионы — как глоток свежего, холодного воздуха. Драко почувствовал, что дышит. Они перестали целоваться, когда дыхание почти закончилось, но даже несмотря на тяжёлые вдохи и выдохи, — в груди растекалась эфемерная прохлада, распускавшая все жгуты и сгустки боли внутри него. Они дышали в унисон. Гермиона улыбнулась ему в губы. — Чувствуешь? — Да, — выдохнул Драко и улыбнулся в ответ. И эта улыбка расцвела в груди Гермионы белыми пионами. Они долго и безмолвно лежали в обнимку, и ни о чем больше не думали и не говорили. Слушая дыхание и сердцебиение друг друга, они чувствовали, как внутри всё цвело и затягивались свежие раны и многолетние рубцы. Гермиона, осознавая тот факт, что они — «враги» и соперники с самого детства — сейчас лежали вместе и улыбались друг другу, наконец обрела покой в душе и порядок в голове. Мысли больше не устраивали бунт с целью захватить всё подсознание Гермионы. Она знала, что он — её человек. Она чувствовала это. Не произнося ни слова, Гермиона и Драко общались на разные темы, узнавали друг друга поближе, смеялись и с каждой секундой влюблялись друг в друга только сильнее. Драко Малфой оказался не тем человеком, которым казался ей всю жизнь. Тот самый лицемер, эгоистичный Слизеринский принц и просто противный хорек раскрылся ей как самый прекрасный человек за одно лишь утро. Как же всё может быстро и кардинально измениться, не правда ли? Порой, сжечь все мосты — единственно верное решение. Гриффиндорка смотрела ему в глаза и ей казалось, что они знают друг друга вечность, словно Драко и Гермиона всю жизнь были вместе, не расставаясь ни на секунду. Каждый сантиметр его тела, каждая морщинка и родинка — всё это до боли родное и знакомое Гермионе. И та причина, по которой они не могли быть вместе, не тревожила их, как полчаса назад, потому что они теперь знали, что ничто не разлучит их больше ни за что и никогда. Тем самым воскресным утром они поняли, что счастливы, что они — одно целое, и друг без друга Гермиона и Драко больше не представляли свои жизни. Все то зло и вся та грязь, которыми он много лет поливал Гермиону, — были его защитой от собственных чувств. И вот, когда всё, наконец, потеряло смысл — барьер из ненависти и оскорблений, когда-то созданный Драко, лопнул, и чувства нахлынули с колоссальной силой. Драко не намеревался вновь обманываться — он больше никогда не отпустит девушку, чьё сердце бьётся в унисон вместе с его. Плевать на многовековые устои в семействе Малфоев, плевать — он до безумия влюблён в Грязнокровку из Гриффиндора. Плевать на вражду между двумя легендарными факультетами — Гриффиндорка и Слизеринец до безумия влюблены друг в друга. Жутко неприятная и острая боль, наконец, отступила — любовь одержала верх над ней, и Драко с Гермионой наконец-то освободились от жгучих цепей галеи. Да, в Слизеринских подземельях мрачно и холодно, но этим двоим в тёмной комнате Малфоя светило солнце. Одно — на двоих. И было тепло и уютно, и Драко ни за что не хотел отпускать руки Гермионы, и Гермиона ни за что не хотела отводить от него свой взгляд.